Тридцать лет каторги

У главных ворот семьи Се собралось множество людей — посмотреть и обсудить происходящее.

Но внутрь не вошёл никто.

Кроме самих членов семьи Се, не нашлось ни единого человека, кто пришёл бы в траурный зал зажечь три палочки благовоний для Се Цзинъюя.

У ворот было шумно и многолюдно.

А в траурном зале — холодно и пусто.

Юань Ши плакала так, что несколько раз теряла сознание.

Се Шиюню было всего четыре года, Се Сянь — три. Они ещё ничего не понимали и просто плакали вместе со взрослыми. Не говоря уже о Се Шикане, которому было лишь несколько месяцев.

Три наложницы стояли на коленях на молитвенных подушках и молча проливали слёзы.

Помимо скорби и боли, они чувствовали ещё и растерянность.

Всю жизнь они полагались на Се Цзинъюя. Теперь, когда мужчины не стало, как им жить дальше?

Они невольно подняли глаза на стоящую в стороне Юнь Чу.

Теперь единственным человеком, на кого можно было опереться, оставалась госпожа.

Юнь Чу была одета в простые белые траурные одежды, с белым цветком в волосах. Весь её облик был предельно простым. На лице почти не было выражения — она оставалась удивительно спокойной.

Первый день после смерти Се Цзинъюя прошёл среди бесконечных рыданий.

Се Чжунчэн кипел от обиды.

Его законный сын умер, а семья Юнь даже никого не прислала выразить соболезнования!

Если семья Юнь не покажет лицо, кто из соседей или знакомых осмелится прийти проститься с Цзинъюем?

Если подумать, во всём виновата именно семья Юнь. Виновата Юнь Чу.

Если бы Юнь Чу попросила семью Юнь прийти, разве они отказали бы?

Во взгляде Се Чжунчэна, обращённом к Юнь Чу, читалось густое раздражение, но вслух он ничего не смел сказать.

Небо постепенно темнело.

Как раз когда Се Чжунчэн собирался велеть Юнь Чу остаться на ночное бдение, от главных ворот внезапно донёсся топот копыт.

Его сердце радостно дрогнуло.

Должно быть, семья Юнь всё-таки кого-то прислала.

Он поспешно поднялся навстречу, но увидел, что на высоком коне сидит тот самый солдат, который раньше зачитывал приказ об опечатывании семьи Се.

Солдат сидел верхом, развернул свиток и холодно произнёс:

— Семья Се, принять указ!

Ноги Се Чжунчэна подкосились, и он рухнул на землю.

Следом из дома вышла Юнь Чу. Несколько наложниц поддерживали Юань Ши, и все вместе опустились на колени у ворот.

— …После тщательного расследования установлено: заместитель начальника Министерства доходов Се Цзинъюй присвоил в общей сложности тринадцать тысяч четыреста пятьдесят шесть лянов казённого серебра. Дело подтверждено как свидетельскими показаниями, так и вещественными доказательствами… Се Цзинъюй приговаривается к казни после осени…

Юань Ши закричала:

— Мой сын уже мёртв! Он умер!

— При прежней династии, даже если преступник умирал, его труп всё равно вытаскивали на казнь. — Солдат сложил руки в сторону императорского дворца. — Лишь нынешний Император проявляет милосердие и не допускает такого! Ха! Думаете, если человек умер, всё списывается? Его кровные родственники всё равно обязаны понести наказание двора!

В сердце Се Чжунчэна поднялось дурное предчувствие.

— Отец Се Цзинъюя не сумел должным образом воспитать сына и допустил его растрату казённых средств. Хотя смертная казнь отменяется, наказания ему не избежать. Назначается тридцать лет каторжных работ!

— Ка… каторга… тридцать… лет…

Се Чжунчэн едва не потерял сознание.

Ему уже было почти пятьдесят. Через тридцать лет ему исполнится восемьдесят. Даже обычному человеку трудно дожить до такого возраста, не говоря уже о каторжнике.

Насколько он знал, каторга — это вовсе не починка дорог или расчистка рек. Заключённых отправляли на передовую копать рвы и возводить стены, а порой использовали как живые щиты на поле боя.

К каторжникам солдаты на границе относились хуже, чем к свиньям и собакам…

Это было страшнее самой смерти.

Два стражника шагнули вперёд, подняли Се Чжунчэна, заковали ему руки и ноги и надели тяжёлую деревянную колодку на плечи.

— Нет… не надо…

Юань Ши поползла на четвереньках к лошади солдата.

— Господин офицер, прошу, пощадите моего мужа… прошу…

Конь поднял копыто и отбросил Юань Ши в сторону.

— Слушайте дальше, мы ещё не закончили! — холодно сказал солдат. — Се Цзинъюй растратил более десяти тысяч лянов казённого серебра. Даже смерть не искупает этого преступления — долги отца выплачивают сыновья! Согласно законам династии, за каждый растраченный лян нужно вернуть десятикратную сумму. Итого сто тридцать четыре тысячи пятьсот шестьдесят лянов, плюс тридцать тысяч за сокрытие дочери семьи Хэ без доклада властям. Общий долг перед двором составляет сто шестьдесят четыре тысячи пятьсот шестьдесят лянов!

Услышав эту сумму, все члены семьи Се побледнели.

Но прежде чем они успели что-либо осмыслить, солдат холодно крикнул:

— Где сыновья Се Цзинъюя?!

Тинъюй тут же крепко обняла Се Шиюня. Наложница Тао также прижала к груди спящего ребёнка.

Видя, что семья Се не двигается, солдат подал знак, и несколько стражников шагнули вперёд, силой вытащив детей.

— Тётушка, спаси меня! — лицо Се Шиюня стало смертельно бледным от ужаса. — Я не хочу! Нет! Помогите! Матушка, спаси меня!

Поняв, что тётушка ничего не может изменить, он умоляюще посмотрел в сторону Юнь Чу.

Юнь Чу опустила взгляд, будто рассматривая кончик собственного носа, и никак не отреагировала.

Се Шикан спал, но когда его резко дёрнули, проснулся и разразился громким плачем.

Солдат достал из-за пазухи два листа бумаги:

— У Се Цзинъюя двое сыновей. Следовательно, весь долг делится между ними поровну. Пусть подпишут!

Два стражника схватили детские руки, окунули большие пальцы в чернила и прижали к долговым распискам.

После этого детей отпустили. Се Шиюнь сразу бросился в объятия Тинъюй, решив, что спасён.

Тинъюй смотрела на расписку. Её Юнь’эр теперь задолжал двору более восьмидесяти тысяч лянов.

Более восьмидесяти тысяч…

Даже семье генерала Юнь первого ранга было бы трудно сразу собрать такую сумму…

Её Юнь’эр будет вынужден прожить всю жизнь под этим чудовищным долгом…

Тинъюй не смогла перевести дух и тут же потеряла сознание.

Наложница Тао тупо смотрела на долговую расписку в своей руке, затем — на ребёнка, которого ей вернули и который уже перестал плакать. В сердце её царила полная пустота.

Кан’эр родился недоношенным и слабым. В три месяца он весил почти столько же, сколько при рождении. Ей постоянно казалось, что она не сможет вырастить этого ребёнка, но ведь это был её собственный сын, её плоть и кровь. Она должна была держаться…

Пока семья Се не попала в беду и кормилица не сбежала, вся тяжесть забот не легла на неё одну.

Последние дни и ночи она сама не понимала, как выдержала.

Несколько раз ей хотелось сдаться. Несколько раз она насильно доживала до рассвета.

Она думала, что сможет продолжать…

Но, увидев расписку на восемьдесят тысяч лянов, словно получила удар громом по голове. Она окончательно сломалась.

Этот долг принадлежал не какому-то частному лицу — он принадлежал двору, самому Императору. От такого долга невозможно скрыться…

— Госпожа… — голос наложницы Тао охрип. — Пожалуйста… подержите Кан’эра немного…

Юань Ши уже выплакала все слёзы. Она оцепенело взяла внука на руки.

Наложница Тао поднялась с земли, вышла за ворота и ушла.

Только когда её фигура исчезла за воротами семьи Се, растворившись в толпе, Юань Ши внезапно всё поняла.

— Она… ушла? — глаза Юань Ши широко распахнулись. — Она больше не хочет Кан’эра?

Юнь Чу поджала губы.

В прошлой жизни, когда Кан’эр подрос и стало ясно, что он не умеет ни говорить, ни ходить, а взгляд его пуст и затуманен, наложница Тао тоже сломалась и бросила ребёнка у ворот Шэнцзюй.

В этой жизни многое изменилось, но наложница Тао всё равно отказалась от собственного сына.

Как бы ни менялись обстоятельства, человеческая сущность остаётся прежней.

Каждый всегда выбирает то, что выгоднее именно ему.