Хаос (3)

— Иногда такое бывает.

Подземелье под самым центром столицы.

В месте, где повисла мёртвая тишина смерти, Паппет заговорил так, словно погрузился в раздумья.

— Люди часто впадают в заблуждение. Получив такие дары, как красивую внешность, выдающийся талант или хорошее происхождение, они начинают воображать, будто находятся в центре мира, будто любимы богом… Но вот что я тебе скажу.

Паппет ненадолго умолк, поднялся с места и пошёл к Эдварду, который, пошатываясь, осел на залитый кровью пол.

К слову, Эдвард рухнул на пол потому, что от страха у него подкосились ноги.

Паппет опустился на одно колено, чтобы оказаться с перепуганным принцем на одном уровне глаз.

— Это не только не доказывает, что ты какой-то особенный, но уж тем более не доказывает, что ты любим богом. Богатство, сила, слава, внешность — с точки зрения бога всё это сущие пустяки… Кубик сахара, не больше.

Паппет слегка усмехнулся, довольный удачной метафорой. Улыбка у него вышла не радостная, а скорее пустая.

— Для муравья это может быть сокровище, которому нет равных во всём мире. Но не для человека. Какая-то безделица, о которой и не вспомнишь, лежит она в дальнем углу буфета или нет… Теперь, когда я это сказал, звучит даже слишком жестоко. Ведь ты получил это и в одиночку возомнил, будто ты и есть главный герой этого мира.

— Я убрала все трупы.

Лилит подошла к Паппету и доложила.

Она оттащила в сторону людей, которых убило Непреклонное Колено.

Поднимаясь, Паппет ответил:

— Благодарю, Лилит… Так вот, принц. Суть моих слов проста. Ты не центр мира, не существо, любимое богом, и не главный герой. До главного героя тебе далеко — ты скорее второстепенный персонаж. Жалкая массовка, существующая лишь как сюжетный механизм. Понимаешь, к чему я веду?

Принц, осевший на пол из-за того, что у него подкосились ноги, видимо, всё ещё был слишком напуган и не смог выдавить из себя ни слова.

— А веду я к тому, что ты должен, как и подобает второстепенному персонажу, приступить к восшествию на престол. Для этого ты родился. Для этого и существуешь.

Паппет отдал приказ, глядя сверху вниз на Эдварда X.

Наследнику престола величайшей страны в мире.

То ли к счастью, то ли к несчастью, но у этого наследника престола, похоже, всё же оставалась хоть капля самолюбия: несмотря на дрожащие руки, он кое-как набрался храбрости и попытался возразить.

— Т-таким угрозам я…

Разумеется, в этой храбрости был и жалкий расчёт.

Даже сейчас Эдвард решил, что ему не причинят вреда: для устроения конца света его помощь якобы необходима, а значит, тронуть его не посмеют.

Но была одна проблема.

Та же по сути, что и с недавним мятежом, который поднял Эдвард.

Его расчёт оставался расчётом человека уровня Эдварда.

А напротив него стоял Паппет.

— Конечно, ты боишься. Ты ведь трус.

Паппет посмотрел принцу прямо в глаза. Принц промолчал.

— Ты и сам знаешь, до чего ты жалкий трус.

Паппет подошёл ближе. Принц снова промолчал.

— Хочешь наслаждаться славой принца, но не хочешь брать на себя обязанности. Хочешь, чтобы тебя любили, но и пальцем не желаешь пошевелить. Потому ты так легко и ухватился за мою руку.

Паппет придвинулся почти вплотную к принцу. Тот опять промолчал.

— Вот почему, получив больше благословений, чем кто бы то ни было, ты докатился до такого вида. И ты, такой ничтожный, решил пойти против меня ради своего жалкого самолюбия?

Паппет присел на корточки и положил руку принцу на плечо. Тот продолжал молчать.

— Что ж, я даже пожелаю тебе удачи. Пусть в итоге тебя и разорвут на куски разгневанные подданные… Вот только я готов поклясться: до этого не дойдёт. Знаешь почему?

Молчавший до этого принц медленно покачал головой.

— Потому что ты трус, для которого собственная шкура слишком дорога, и на такую жалкую выходку у тебя просто духу не хватит… Лилит.

— Что?

— Прости, но у меня к тебе ещё одна просьба. Отведи принца и подготовь церемонию восшествия на престол. Все нужные сообщники как раз здесь, так что устроить это будет несложно.

— Здесь много и тех, кто нам не помогает.

— Убей нескольких — остальные станут сговорчивее. Прояви побольше сноровки.

Просьба была односторонней, но Лилит лишь слегка поворчала и, как он просил, вывела наружу Эдварда X, поддерживая его под руку.

Дворец фактически уже был у них в руках, так что, как и сказал Паппет, при известной сноровке всё это действительно можно было уладить.

— Ах, как же это хлопотно… Ладно.

— Я тебе всегда благодарен.

Обменявшись с Паппетом коротким прощанием, Лилит увела наследного принца.

В подземелье остались только молчащие трупы и молчащее Непреклонное Колено.

В тишине, от которой закладывало уши, Паппет посмотрел на Непреклонное Колено и спросил:

— Итак, Вы решили, что делать с младшей сестрой?

При упоминании младшей сестры воздух тёмного подземелья дрогнул и полоснул Паппета по лицу.

По щеке, по которой прошёлся воздух, вспыхнула острая боль, и Паппет улыбнулся.

Надо же — несмотря на отключённую болевую чувствительность, он всё же ощутил боль. Значит, пусть и едва-едва, Непреклонное Колено сумел воспроизвести силу принца ада.

Паппет спросил снова. На этот раз — более прямо:

— Вы сможете собственными руками убить младшую сестру? Ради мести за племя.

Тёмный воздух вновь яростно взметнулся, словно собираясь обрушиться на Паппета, но почти сразу стих.

И когда воздух успокоился, Непреклонное Колено очень медленно кивнул.

Он выбрал месть.

***

После внезапного разоблачения связи между наследным принцем и Паппетом вся столица погрузилась в хаос.

Это было видно и без слов: во дворце между Паппетом и Эдвардом X установились новые отношения, а на улицах не стихал шум пожаров и охоты на сирот.

И этот хаос затронул даже убежище, где находились Эдис, Филип, Теренс, принц Альберт и розововолосая женщина.

По сравнению с двумя первыми местами здесь не было ни крупного столкновения, ни особого шума, но это было лишь внешнее спокойствие. Под поверхностью же они переживали, пожалуй, самое мучительное время из всех.

— Снаружи почти бойня. Перепуганные люди, вооружившись дробовиками, мотыгами и дубинками, хватают сирот без разбора и казнят их. Доходит и до столкновений с армией.

Сказал Теренс, вернувшийся после разведки наружной обстановки, и мрачно поморщился.

— Казнят?

Потрясённый таким диким докладом, принц Альберт переспросил.

Теренс, как и подобает военному, ответил с должным почтением к принцу:

— Именно так, Ваше Высочество. Охваченные паникой горожане собираются в толпы и казнят сирот, которых считают поджигателями.

По правде говоря, хватать и убивать детей, не зная даже, виновны они или нет, было куда ближе к «бойне», чем к «казни», но Теренс проглотил эти слова ради душевного состояния принца.

И эта забота была не напрасной: лицо принца уже побелело как полотно.

Для человека, гордившегося своим королевством, подобное варварство должно было стать ударом.

Филип Лоар помог принцу присесть и отдохнуть, а затем почти шёпотом спросил у Теренса:

— Как думаешь, уйти пешком у нас получится?

— Честно говоря, не знаю.

Теренс нахмурился и покачал головой.

— Если откровенно, я против того, чтобы выходить. Военные маги тоже погибают от шальной пули, а сейчас снаружи такой бедлам, что хуже некуда. Но…

— …Но и оставаться нельзя. Столица сама по себе уже превратилась в опасное место.

Филип перебил Теренса. Тот кивнул, будто именно это и собирался сказать.

По радио объявили, что всю столицу принесут в жертву, а значит, оставаться здесь — всё равно что ждать своей смерти, как свинья на бойне.

Вывод напрашивался один: нужно двигаться.

Но и тут была проблема.

Как и доложил Теренс, снаружи творился чистый хаос.

Если бы речь шла только о них самих, ещё можно было бы рискнуть, но двигаться, одновременно охраняя наследного принца, было опасно во всех отношениях.

А если по пути ещё и раскроют, кто он такой, об этом и думать не хотелось.

Буквально ни вперёд, ни назад.

Но выбирать всё равно было нужно, и Филип, глава прославленного рода военных магов, прекрасно это понимал.

Даже в этой дрянной ситуации он обязан был принять решение. К счастью, у него хватало и мужества, и способностей.

И всё же в таких делах следовало выслушать всех.

Поэтому, прежде чем решиться, Филип захотел узнать мнение остальных.

Например, того безумного толстяка, который вдруг заявился к нему, раскрыл заговор Эдварда X и подтолкнул к побегу.

— Эдис. Ваше мнение…

Филип не договорил и огляделся по сторонам.

Эдиса нигде не было видно. С такой тушей ему и спрятаться-то было бы сложно.

На миг Филипу даже пришло в голову: «Неужели сбежал?»

Но нет, это вряд ли.

Пусть он и был психом, трусом он не был. Да и не настолько дураком, чтобы в таком хаосе пытаться улизнуть в одиночку.

— Он пошёл туда, сэр.

Утомлённый принц Альберт указал в сторону.

— Вон туда.

В том направлении, куда указал Альберт, находился тайный эвакуационный ход в углу убежища.

— Его позвала та женщина с розовыми волосами… ну, девушка по имени Джейн. Похоже, она хотела ему что-то сказать.

***

— Что у Вас на уме, Эдис?

В тайном проходе, устроенном в одной части убежища, Джейн с розовыми волосами спросила толстяка, похожего на смесь трёх-четырёх свиней.

— Чокнутая сучка… Значит, отца ты зовёшь по имени? Мало того что дура, так ещё и совести ни на грош. Не представляю, как такая девка без отца и матери вообще выжила.

Эдис сыпал оскорблениями так же естественно, как дышал.

Но Джейн ответила так, будто ей и дела до этого не было.

— Как Вы и сказали, я девка без отца и матери. Так что не стоит ждать, что такая девка будет обращаться с Вами как с отцом. Или Вы хотите, чтобы я относилась к Вам как к отцу?

— Чокнутая сучка.

Эдис расплылся в откровенно гадкой ухмылке.

— Если нет, тогда давайте больше не будем говорить на эту тему. Вы сами сказали, что мне незачем что-то перед Вами разыгрывать.

— Ишь как цену себе набиваешь. Но, в общем, неплохо. Твоя мамаша на такое и близко не была способна, потому и подешевела в одно мгновение. В этом смысле ты лучше. Меня устраивает.

Для Джейн, которая своими глазами видела, как её мать низвергли в дешевку, эти слова были не просто оскорблением.

Это было своего рода насилие — пусть и не причинявшее телесного вреда.

И не только по отношению к матери, которой пришлось пережить это напрямую, но и по отношению к самой Джейн. Впрочем, Джейн испытывала не только простую обиду и ненависть. В её чувствах было и нечто более сложное. Причина была в том, что…

— …Вы боитесь, что трофей, добытый, чтобы стереть чувство поражения, обесценится?

Джейн сама назвала себя трофеем.

Это было его собственное выражение: Эдис нередко называл её трофеем — доказательством того, что его месть удалась, знаком его победы.

Именно поэтому это слово Джейн ненавидела.

Потому что с ней обращались не просто не как с дочерью, а вообще не как с человеком.

Но ирония заключалась в том, что однажды это унизительное слово оказало ей огромную помощь.

Когда её похитил Фан, Эдис остановил госпожу Миранду, которая хотела присвоить себе имущество Джейн, лишь потому, что Джейн была его «трофеем».

Поэтому, несмотря на всю свою ненависть и ярость к Эдису, Джейн всё же испытывала к нему самую малость такого чувства, которое трудно было объяснить словами.

Впрочем, благодаря поведению Эдиса это чувство тут же исчезало.

— Раз уж брать трофей, то лучше дорогой, а не дешёвку… Хотя, признаться, время от времени превращать дорогую вещь в дешёвку тоже бывает забавно. Ну что, ещё раз попробуешь передо мной поластиться? Я иногда даже скучаю по этому отвратительному лицемерию.

Джейн холодно улыбнулась.

Это была улыбка, полная презрения и отвращения.

— Ради этого Вы и привели меня сюда?

— А если да, ты это сделаешь?

— Нет. Я откажусь. Я ведь не просила меня спасать, да и теперь я слишком богата, чтобы вот так перед кем-то ластиться.

— Кха-ха-ха-ха! Что ж, тогда хорошо. А я уж подумал, что ты отказываешься, потому что влюбилась в какую-то жалкую любовь.

— …Что?

— Бабы и так существа недалёкие, а когда влюбляются — тупеют ещё сильнее. Никто их не просит, а они по собственной прихоти хранят верность и преданность. Совсем дуры. Вот я и решил, что ты тоже из таких дур… Кстати.

Эдис на миг замолчал, а потом продолжил:

— Где твои мелкие телохранители? Те сопляки, что пользуются чёрной магией.

Эдис спрашивал о Кёрби и Слайтли, которые пришли в столицу вместе с Джейн, чтобы защищать её.

Эти дети, запертые в Неверленде и вынужденные играть свои роли, жили вместе с Джейн, а часть из них даже последовала за ней в столицу и выполняла обязанности охраны.

— Не бросила же ты их… А, понял. Раз обстановка стала дрянной, ты под каким-то предлогом отправила их в безопасное место?

Эдис, при всей своей туповатой внешности, проницательно угадал правду.

— Надо же… Мало того что ты собрала сирот, так ещё и в самый нужный момент отправила их в эвакуацию. Не думал, что ты у нас такая добрая девочка. Или это ты пытаешься строить из себя святую, чтобы кому-то понравиться?

— …Я просто отправила их обратно, потому что не думала, что от них будет много пользы.

— С тобой ведь то же самое, разве нет? И вообще, зачем ты приехала в столицу? У тебя с ней за всю жизнь не было ничего общего. Госпожа Миранда, конечно, тебя пригласила, но ты ведь могла это проигнорировать… Или ты хотела хоть чем-то помочь тому парню…

— У меня тоже есть вопрос. Можно задать?

Когда Эдис попытался бесцеремонно влезть к ней в душу, Джейн перебила его вопросом.

— Каким ещё?

— А Вы сами зачем привели меня сюда, Эдис? Я ведь не просила о помощи. У Вас что, была какая-то жалкая причина?

Чтобы не дать Эдису вторгаться в её мысли, Джейн нарочно задала колючий вопрос.

Эдис ухмыльнулся.

— Потому что мне это весело.

— И что именно Вам весело?

— Оказывать тебе такую услугу, за которую ты никогда не сможешь отплатить, хотя ненавидишь меня до смерти. И не одну, а сразу две.

— …

— Вот почему я тебе помог. Что бы ты ни вытворяла, ты не сможешь ни отрицать этот факт, ни забыть его. Никогда. До самой смерти… Меня это ужасно забавляет.

— Причина вполне в Вашем духе. Извращённая.

— Надо же, ты только сейчас это поняла. Твоя мать, видимо, так и не рассказала, что я с ней делал?

Джейн вспыхнула и уже собиралась ответить, как дверь резко распахнулась.

В проёме возник двухметровый Филип, генерал-лейтенант. Он без предисловий изложил текущую ситуацию и спросил, что, по их мнению, следует делать дальше.

Едва ли генерал-лейтенант королевской армии спрашивал потому, что сам не знал ответа. Скорее, это была обычная формальность перед тем, как перейти к делу.

Но, отдельно от этой формальности, Эдис, внешне являвший собой полную противоположность Филипу, высказал ровно то же мнение.

— Конечно, надо валить. Мы и так уже в полном дерьме, но надо убираться из этого сраного города, пока всё не стало ещё хуже. Неважно, насколько это опасно. Если будем сидеть на месте, всё равно сдохнем.