Рассвет (7)

Оливер пришёл к этому решению, потому что счёл: противостоять звуку флейты Крысолова, пожирающему разум, способен лишь он сам.

Ив и Пандора исполнили просьбу Оливера: отыскали в Мировом древе память, сохранившуюся там сотни лет, и, опираясь на неё, воплотили Крысолова из магии.

Тонкость, почти посягающая на само творение, доступная лишь духам Древа.

Убедившись, что всё получилось, Оливер извлёк из пробирки у себя за пазухой чёрную эмоцию, жёлтую жизненную силу и зелёную силу природы, а заодно поднял из собственного тела запасённую синюю магию, собрал все четыре энергии в ладони и соединил их воедино.

Это была искусственная душа, синтезированная по методу, которому он научился у Паппета в заражённой зоне сектора F.

Эмоция, жизненная сила, магия и сила природы.

Когда Оливер попытался слить эти четыре энергии, каждая из них вспыхнула яростным отторжением и ослепительным светом, а миг спустя они стали одной совершенной энергией.

Так в руках Оливера, пусть лишь в подобии, но всё же было воспроизведено божественное деяние — сотворение души.

Эту силу, одновременно священную и кощунственную, он наложил на Крысолова, воссозданного Идеей.

Снова полыхнула ослепительная вспышка.

И вместе с ней началось изменение.

В глазах Крысолова, восстановленного из памяти и магии Мирового древа, блеснул необычный свет.

Почва вокруг, мелкие камни и корни деревьев, будто притянутые магнитом, рванулись к нему, смешались с магией и заново выстроили тело Крысолова, придав ему облик, похожий на духа.

По сути это было иное существо, но Оливер всё же сумел создать нечто очень близкое к тому Крысолову, каким он был сотни лет назад.

— …!

Так созданный Крысолов поднял руку, сплетённую из земли, дерева и магии, и заиграл на флейте.

И, что поразительно, звук флейты, вторгавшийся в сознание людей, начал ослабевать, нейтрализуемый другим звуком.

Доказательством тому был свет, снова вернувшийся в глаза людей, уже начинавших терять сознание и мутнеть.

Убедившись в этом, Оливер на кратчайший миг повернул голову.

Первым он увидел Кевина — тот прикрывал Росберна и Ярели Айсай, одновременно сметая окружающих неупокоенных при помощи духов.

И когда их взгляды встретились, Кевин тоже ответил глазами:

«Иди. Здесь всё будет в порядке».

Надёжнее слов и не придумать.

Оливер перевёл взгляд дальше.

Иоанна.

Под командованием Родерика Бора она вместе с другими паладинами удерживала линию фронта.

Когда она поднимала щит, возникала гигантская стена света, останавливавшая неупокоенных.

Когда взмахивала булавой, неупокоенные разлетались на куски и осыпались в воздухе.

Посреди этой жестокой битвы взгляды Оливера и Иоанны встретились.

Оливер сказал глазами:

«Как и планировалось».

Иоанна ответила тем же:

«Как и планировалось».

Закончив этот разговор одними взглядами, Оливер заговорил через устройство связи, закреплённое с внутренней стороны воротника рубашки.

— Ив, Пандора… Пожалуйста, удерживайте это состояние сколько сможете.

[Да, отец.]

[Да, Дейв.]

Получив ответ, Оливер окутал ноги Блэк-Сьютом.

Десятки тысяч чёрных нитей оплели его ноги, и в таком виде он рванул в глубь леса.

Раздался глухой хлопок.

Стоило Оливеру оттолкнуться, как земля под ногой вмялась, а в тот же миг, когда его фигура исчезла, позади прогремел небольшой взрыв.

Это был не химический взрыв.

Просто чудовищная физическая сила породила явление, похожее на взрыв.

Пользуясь этой зверской силой ног, Оливер, несмотря на своё тощее тело, двигался с невероятной скоростью, пронёсся мимо тыловых боевых магов, мимо солдат в центре, мимо паладинов на передовой и в одиночку устремился в глубь леса.

На бегу он различал лишь немногих боевых магов, паладинов и неупокоенных — существ, которые были уже не живыми, но ещё и не мёртвыми.

— Грррр…

— Убей… дай покой…

— Я… я… это было ошибкой…

Неупокоенные, целую вечность скитавшиеся по этой земле в состоянии между жизнью и смертью, уже лишились разума и лишь издавали нечленораздельные вопли да повторяли одни и те же слова.

Жестокая ирония заключалась в том, что среди их лиц были и знакомые.

Когда-то Оливер видел их, заглядывая в прошлое Крысолова.

Кто-то из них помогал Крысолову.

Кто-то проявил к нему мелкую доброту.

Кто-то пытался его использовать.

А кто-то хотел причинить ему вред и нажиться на этом.

Теперь же все они, жаждая покоя — то есть смерти, — по одному только инстинкту набрасывались на вторгшихся на эту землю чужаков и атаковали без разбора.

В каком-то смысле это было даже равенство.

Пуля Ненависти

Продолжая бежать с такой скоростью, что его невозможно было разглядеть, Оливер выпустил Пулю ненависти.

Головы неупокоенных впереди разлетелись на куски.

И когда множество голов взорвалось одновременно, тела посыпались на землю, будто их смахнули косой.

И всё же умереть они по-прежнему не могли.

Не обращая внимания на поваленных неупокоенных, Оливер добрался до глубины леса.

— ААААААААААА━━!!

— ААААААААААААА━━!!!

— ААААЭЭЭААА━━━!!!

— Крррррррррррр!!

— Гяррррррррр!!

Стоило ему войти в лес, как навстречу ему бросились неупокоенные, сросшиеся с деревьями и зверями.

Они были сшиты воедино грубо, неестественно, уродливо — будто их насильно вылепили из глины.

Зрелище, которое вполне можно было назвать адом на земле.

Они окружили Оливера со всех сторон и одновременно ринулись на него.

Совершенное физическое окружение, в котором уже не имело значения, кто быстрее, а кто медленнее.

И тут произошло нечто странное.

Неупокоенные несомненно стремительно приближались к Оливеру.

И всё же, вместо того чтобы сокращаться, расстояние между ними лишь росло.

И не только это.

Среди плотного кольца духов, охранявших лес Крысолова без единой щели, внезапно образовался проход.

Широкий настолько, что по нему спокойно мог пройти человек.

Оливер вмешался в пространство леса, искажённого и перекроенного Крысоловом.

Совсем как тогда, когда он подчинил себе Спящий лес и вторгся в замок Принцессы.

Вспомнив то чувство, Оливер исказил пространство, предельно сократил расстояние между собой и щелью, открывшейся в окружении неупокоенных…

И одним шагом нырнул в этот промежуток, вырвавшись из кольца.

— Гррррррр!!

— Н-нельзя… упустить…

— Гррррррр…

Когда Оливер выскользнул, неупокоенные, обернувшись ему вслед, завыли каждый по-своему и попытались пуститься в погоню.

Но Оливер, как и в тот миг, когда вырвался, снова исказил пространство леса и увеличил расстояние между собой и тварями.

Они гнались за ним, а расстояние между ними всё равно росло.

На бегу Оливер внимательно осматривал мелькавшие вокруг пейзажи.

Безымянная деревня у реки.

Хижина у ручья.

Священное дерево, куда больше всех остальных.

Как он и ожидал, Крысолов исказил и перекроил это место, но облик его при жизни всё же сохранился, а расположение осталось почти прежним.

И неудивительно.

Это пространство Крысолов создал для того, чтобы не забывать собственный грех.

Используя окружающий пейзаж как указатели, Оливер всё время корректировал направление.

Если он продолжит в том же духе, то найдёт то место.

Место, где погиб сын Крысолова.

И место, где находятся похищенные дети.

«Вот только раньше меня он сам…»

— Значит, ты всё-таки выбрал глупость?

Раздался до боли знакомый голос.

И пространство, которое ещё миг назад подчинялось Оливеру, дёрнулось, будто бьющаяся рыба, и выскользнуло из его рук.

Контроль был отнят пугающе легко.

Оливер поднял взгляд.

Перед ним стоял человек, забравший этот контроль себе.

— Господин Крысолов.

***

— Господин Крысолов.

Оливер окликнул его.

И в тот же миг плач неупокоенных, звучавший до сих пор, исчез, а лес накрыла жуткая тишина.

Такая тишина бывает в месте, куда приходить не следовало.

И, возможно, это было не так уж далеко от истины.

Оливеру и правда не следовало быть здесь.

Поэтому первым делом он извинился.

— Простите, господин Крысолов. Я нарушил обещание.

Когда-то, в прошлом, когда Крысолов пришёл в Ланду, они с Оливером заключили договор.

Крысолов тихо уйдёт из Ланды, а Оливер не станет вмешиваться в его дела.

Их интересы тогда действительно совпали, но, если смотреть на всё с учётом обстоятельств, это всё равно было проявлением заботы.

Крысолов пошёл навстречу Оливеру.

И очень сильно.

Но Оливер в одностороннем порядке нарушил и эту заботу, и данное слово — и пришёл сюда.

— Мне… правда жаль.

Оливер снова извинился и опустился на одно колено.

Ему не нравилось, когда человек преклоняет колени перед человеком.

Но сейчас ему и правда было так жаль.

Крысолов, выслушав извинение, открыл рот.

То ли нарушение обещания не особенно его удивило, то ли гнев уже прошёл, но вместо упрёка он лишь предостерёг:

— Ещё не поздно. Уходи.

— ……

— Этот выбор принесёт боль.

— …Я знаю.

— Нет. Ты не знаешь.

— Нет, знаю. И я знаю, что Вы, господин Крысолов… нет, господин Николас, уже прошли через такой выбор и через такую боль.

— …Ты видел моё прошлое.

Крысолов сказал это с полной уверенностью.

Увидеть прошлое — да ещё прошлое столетней давности — с точки зрения здравого смысла было невозможно.

И всё же Крысолов почти сразу это понял и не усомнился.

Он просто решил, что Оливеру такое по силам.

Но удивило его не это.

— Ха… И всё равно ты пришёл сюда… Неожиданно.

— Именно потому, что я это увидел, я и пришёл.

— …Что ты хочешь этим сказать?

Голос Крысолова стал жёстче.

Внешне перемена была едва заметной, но по сути — огромной.

Оливер понимал это.

И понимал почему.

Будь он на месте Николаса, он отреагировал бы так же.

Если бы кто-то без спроса коснулся той части прошлого, о которой не хочется говорить, и ещё взялся бы судить — Оливер тоже напрягся бы точно так же.

И всё же он не отступил.

Ради всех.

— …Как Вы и сказали, я видел Ваше прошлое, господин Николас. Через Мировое древо.

— ……

— Я видел, с кем Вы путешествовали. Видел, что Вы видели и слышали в пути. И видел всё, что с Вами произошло.

Шурх.

Со всех сторон донёсся шелест травы.

Услышать его можно было лишь потому, что вокруг стояла противоестественная тишина.

— Я видел и то, почему Вы разгневались.

— …И что же ты хочешь сказать?

— Неужели теперь Вы всё же не сможете простить?

Шурх-шурх-шурх…

Шелест травы.

Нет — движение самого леса, ставшее громче, тяжелее, угрожающе.

Но взгляд Оливера оставался прикован к Крысолову.

И в этом взгляде не было ни капли лжи.

— Простить… И как только ты можешь говорить такое?

— Директриса Амелин однажды сказала мне именно это. Что нужно простить.

— Та женщина. Из приюта Арк.

— Да.

— Ты видел, что я с ней сделал?

— Видел.

— Убил?

— …Это не то, что я могу решить.

Оливер ответил так, вспомнив директрису Амелин, которая превратилась в дерево и страдала так, будто ей был уготован вечный кошмар.

Он пытался наладить с ней связь — и не смог.

А потому так и не сумел решить, что будет правильнее:

освободить её от боли, убив,

или поверить, что она выдержит, и искать другой способ.

Поэтому он отложил этот вопрос.

И Крысолов, будто насквозь его прочитав, сказал:

— Ха-а… Ты всё ещё убегаешь. И в таком состоянии пришёл ко мне. Глупо.

— …Согласен.

Оливер слегка опустил голову, а затем снова поднял её и ответил.

Крысолов посмотрел на него и продолжил разговор:

— …Ты сказал, что видел моё прошлое?

— Да.

— Тогда скажи. Как ты вообще можешь говорить мне о прощении? Ты ведь видел, не так ли?

— Видел. Поэтому и говорю. Потому что считаю: так будет лучше для всех.

— Для всех…

— Да. Особенно для Вас, господин Николас.

Крысолов едва заметно вздрогнул.

Неожиданное заявление.

Простить — ради самого Крысолова.

На слух это звучало как нелепая софистика.

Но Оливер был серьёзен как никогда.

Именно поэтому он и пришёл сюда, нарушив обещание.

— Когда-то директриса сказала мне ещё кое-что. Что прощение — это боль. И для того, кто просит, и для того, кто прощает.

— ……

— Тот, кто прощает, не требует возмещения за собственную боль и должен принять её целиком на себя. Поэтому это и есть боль. Боль, которую почти невозможно вынести.

— И почему же я должен прощать?

— Потому что человек, которого Вы не можете простить больше всех, — это Вы сами.

Когда через Идеа Оливер увидел путь, которым Николас странствовал вместе с ребёнком, он понял одну вещь.

Николас ненавидел себя сильнее всех на свете.

Себя — беспомощного и бессильного, не сумевшего защитить собственного сына.

Себя — эгоистичного, из-за чьего выбора сын погиб.

— Поэтому Вы и сохраняете эту землю в первозданном виде — ту самую землю, где умер Ваш сын, — и мучаете себя ею, не так ли? Как наказанием для себя.

— И что плохого в том, что я смотрю своему греху в лицо?

— Ничего. Греху нужно смотреть в лицо. Но то, что делаете Вы, — не встреча со своим грехом. Это лишь причинение себе боли. Если бы Вы и правда хотели взглянуть на собственный грех, Вам следовало бы признать его и просить прощения. А то, что Вы делаете сейчас, — всего лишь попытка заслонить свою вину болью и отвернуться от неё.

Непривычно жёсткий для Оливера тон.

После этих слов Крысолов на несколько мгновений умолк.

— …А ты, оказывается, весьма примечателен.

— Я…

— Даже в таком состоянии способен говорить столь занятные вещи.

— ……

— Ты ведь и сейчас голоден, не так ли? Правая рука болит так, что не описать. И спать тебе хочется. Потому что каждую ночь ты вынужден сдерживать тень, которая пытается вырваться из-под контроля.

Крысолов перечислил всё, что Оливер так тщательно скрывал о состоянии своего тела.

Голод, доставшийся ему после того, как он съел плоть Повар-людоед.

Жгучую боль в правой руке — подарок Сгоревшего.

Постоянный недосып из-за того, что ему приходится держать под контролем пробудившуюся тень, пожравшую Тень Пэна и Неверленд.

Каждое из этих страданий само по себе было тяжело вынести.

А Оливер терпел их молча.

— Но это не значит, что ты не чувствуешь боли. Ты просто давишь одну невыносимую боль другой. Жгучей болью подавляешь голод, голодом — недосып, а недосыпом — притупляешь жгучую боль. Никто ведь не знает о твоих страданиях. Да и никому нет до них дела.

— Всё не настолько…

— Но и близко не сравнить с той болью, которую испытал я. Как другие не знают твоей боли, так и ты не знаешь моей. Поэтому ты и говоришь мне — прости себя.

— Ваш сын… нет, Хамельн хотел бы, чтобы Вы простили себя.

— Возможно. Он был добрым мальчиком.

— Ещё не поздно. Простите себя хотя бы сейчас. Он смотрит на Вас с небес.

— Никаких небес нет. Это ложь, которую я сам придумал. После смерти всё кончается. Особенно у таких существ, как мы.

Оливер вновь закрыл глаза и тихо попросил:

— Неужели Вы и правда не можете простить? Неужели не можете отпустить детей, которых забрали?

— Я не собираюсь никого прощать. И детей отпускать не собираюсь. Только так я ещё могу выдержать.

Услышав этот ответ, Оливер поднялся и чуть сильнее обычного нахмурился.

Наверное, именно это и называлось скорбью.

— Значит, разговор окончен.

Оливер молча кивнул.

Они до конца поняли намерения друг друга.

И теперь оставалось лишь одно из двух:

драться или уйти.

Ответ был очевиден.

— Пойдёшь на меня?

— Да… Пожалуй, да.

Как только Оливер это произнёс, земля заходила волнами, а из густых деревьев, окружавших их со всех сторон, начали прорастать человеческие фигуры и сливаться в единое живое существо.

Точно так же, как Оливер прежде отнял у леса контроль над пространством и исказил его, теперь Крысолов исказил сам лес.

Сейчас Оливер и правда оказался у него на ладони.

— Любопытно. И как ты намерен сражаться? В Ланде ты мне уже проиграл.

Спросив это, Крысолов поднял в воздух руку, в которой не было флейты.

И в этот момент ему на ладонь упала одна капля.

Тёплая, красная, липкая, тухлая кровь.

А затем с алого облака хлынул кровавый ливень.

Шшшшшшшшшшш…

Мир вокруг окрасился в красный.

Бурая земля, зелёные листья — всё залило густой алый цвет.

Когда весь лес, окружавший Оливера, оказался накрыт этим тухлым кровавым дождём, он начал стремительно гнить и рушиться.

Мир, перекроенный Крысоловом, кто-то пожирал.

Всё, к чему прикасалась эта кровь, быстро разлагалось, теряло первоначальный облик и назначение, рассыпаясь на части.

И посреди всего этого неизменными остались лишь двое.

Крысолов и Оливер.

Оливер посмотрел на Крысолова и сказал:

— Изо всех сил.