Самый темный момент (7)

«Он» здесь — Мерлин, не Оливер.

Последняя фраза относится к Оливеру: смысл в том, что его вообще можно сдвинуть лишь такой крайностью.

— Кем я Вам кажусь?

Мерлин рванулся в брешь. И Оливер, преградивший ему путь, впервые задал вопрос.

До этого обрушивавший на него яростный натиск Мерлин, едва услышав этот вопрос, будто заледенел и прекратил всякое движение.

Казалось, неведомая сила стиснула и его тело, и разум.

И это несмотря на то, что он воспользовался силой первого Архива, приготовленной на случай конца света.

Врождённая разница в самом уровне существования.

И тут Оливер спросил снова:

— Я спросил, кем я Вам кажусь.

Мерлин, подбиравшийся к нему, пригнувшись, выпрямился и посмотрел на Оливера в упор.

Совершенно побелевшие волосы, чёрные как смоль зрачки, ещё детское лицо и застывшее на нём бесстрастие.

И в этом бесстрастии Мерлин уловил странную, невиданную прежде ясность — и высокомерие.

— …Передо мной мой временный ученик.

— Ложь.

Оливер самовольно вынес этот вердикт и повёл рукой слева направо.

Небрежный жест, словно он просто стряхивал пыль.

И от этого взмаха само пространство раскололось, а его осколки разлетелись во все стороны.

Он ударил не по Мерлину — он раздробил само пространство, в котором тот стоял.

Но самого Мерлина среди осколков не оказалось.

— Верно.

Перешагнув через пространство, Мерлин возник у Оливера за спиной.

Рядом с ним раскрылась новая книга, из неё хлынула бурная магическая сила и вошла в тело Мерлина, окутанное чисто-белым светом.

Силой прежних Архивов он до конца извлёк эту магическую силу, создал острый клинок из магической силы и рубанул Оливера.

Но ещё до того, как клинок коснулся его тела, тот рассыпался, словно истлев.

Точно так же, как и последняя атака до этого.

Дело было уже не просто в том, что Оливер гасил силу силой.

Казалось, сам мир не дозволял причинить ему вред.

И всё же Мерлин не сдавался.

Он раскрыл сразу несколько книг и обрушил на Оливера несчётное множество атак.

То раскалывал пространство, где стоял Оливер, то отливал воды небесного моря в десятки тысяч клинков и ронял их дождём, то взмахивал бумагой, пропитанной волей и магической силой Архивов, пытаясь рассечь силу, заключённую в теле Оливера.

Каждая из этих атак могла отнять жизнь.

Но ни одна не нанесла Оливеру ни малейшего вреда.

Самое большее — лишь ненадолго задержала его.

Блестящий ход.

Мерлин с самого начала знал, что эти атаки не подействуют.

Их истинная цель была в другом — выиграть время.

Точнее, выкроить время, чтобы договорить.

— Ты прав. Это ложь.

Мерлин сам же отверг только что сказанное — будто перед ним всего лишь его временный ученик.

А ведь, говоря это, он был искренен.

Оливер, насквозь видевший это чувство, снова спросил:

— Тогда кем я Вам кажусь?

— Не знаю. Я и сам не понимаю, на что смотрю.

— Ложь.

— Нет, не ложь.

Мерлин дал ответ, в котором не был уверен и сам.

Головой он уже пришёл к выводу, но сердце отказывалось его принять.

Мерлин спросил себя, что это такое — пустое наваждение, надежда или упрямство.

Ответа не было.

— Но я знаю, как на тебя посмотрел бы твой первый друг.

В тот миг Оливер на мгновение замер.

Мерлин тут же вцепился в эту брешь и применил власть над пространством, пытаясь отбросить Оливера на другой край света.

Только так можно было заставить его хотя бы сделать несколько шагов.

Оливера и впрямь отшвырнуло назад — но, как и ожидал Мерлин, всего на несколько шагов.

К счастью, отброшенный назад Оливер не двинулся сразу же.

И Мерлин, воспользовавшись этой паузой, перевёл дыхание и продолжил:

— Ха-а… Твой друг и сейчас видит в тебе друга.

— ……

— Пусть с виду ты простоват, но умнее всех. Пусть кажешься хрупким, но крепче всех. Пусть кажешься молчаливым, но добрее всех. И всегда стараешься идти в верную сторону… Именно таким другом.

Говоря это, Мерлин вспомнил разговор с Кентом.

В его голосе звучало уважение.

И это было искреннее уважение.

Даже услышав от Мерлина правду и догадки, которые тот узнал, став Архивом, Кент всё равно не изменил своего отношения к Оливеру.

В отличие от самого Мерлина, который продолжал колебаться.

То ли это чувство и впрямь дошло до него, то ли нет, но Оливер молча стоял на месте.

И как раз в тот миг, когда у Мерлина едва не родилась надежда, что этим ещё можно вырваться из нынешней ситуации, Оливер заговорил:

— Сейчас я вижу перед собой грешника.

Два глаза Оливера прямо смотрели на Мерлина.

Мерлин встретил этот взгляд — и увидел в отражении этих глаз собственный грех.

Страшный, несмываемый грех, рождённый его глупостью и гордыней.

Тяжесть этого греха, всю жизнь давившая Мерлину на плечи, по воле Оливера воплотилась в реальность.

И этот груз придавил не только Мерлина, но и Левиафана с Поваром-человекоедом, что были под ним.

Морское чудовище и земное чудовище, ещё мгновение назад перекраивавшие сам рельеф вокруг себя, не выдержали тяжести греха, совершённого одним-единственным человеком, и рухнули на землю.

Раздался грохот, который не вместили бы ни человеческие слова, ни человеческое понимание, и по центру всего материка прокатилась чудовищная дрожь, будто сотрясая его целиком.

Земля исказилась.

Из её сердцевины поднялась гигантская волна грязи и разошлась во все стороны, а мир заволокло густой пылью.

Но и это было ещё не всё.

Удар, расколовший землю, достиг и моря в небе.

С неба над всем материком хлынул солёный дождь.

Он смыл заполнившую всё вокруг пыль, и скрытая под ней земля снова открылась взгляду.

Лес, не выдержавший битвы чудовищ и их падения, превратился в пустошь.

А на этой пустоши лежали, сплетясь друг с другом, словно уроборос, два чудовища.

Из разорванной плоти чудовищ текла багровая кровь, словно река, окрашивая землю в красный.

И на этой залитой кровью земле Мерлин осел на одно колено.

Похоже, падение ударило по нему слишком сильно — лицо его побледнело, и он тяжело дышал.

— Я вижу Ваш грех. И не только Ваш — грехи других тоже.

Оливер подошёл к стоявшему на одном колене Мерлину и заговорил.

Мерлин с трудом поднял голову и посмотрел на Оливера снизу вверх.

Земля была расколота, дождь всё лился, всё вокруг алело от крови, но к телу Оливера не прилипло ничего.

Ни пылинки, ни капли воды, ни капли крови.

Будто он был здесь — и в то же время не был.

И этот невероятный Оливер, глядя на Мерлина сверху вниз, произнёс:

— Архив Мерлин… Маг, рождённый с выдающимся талантом. И грешник, который, опьянев этим талантом, совершил грех гордыни.

Мерлин, всё так же стоя на одном колене, опустил голову.

— Помните ли Вы свой грех?

Мерлин опустил голову, закрыл глаза, а потом поднял лицо.

И вокруг него начали собираться капли крови, пропитавшей землю.

— Знаете ли Вы, сколько жизней Вы отняли, опьянев своим талантом?

Мерлин открыл глаза.

Вокруг него всё больше капель крови сливалось в кровавую лужу.

— Скольких мужчин и женщин, детей, стариков, инвалидов Вы убили?

Мерлин открыл глаза и огляделся по сторонам.

Из скопившейся вокруг него кровавой лужи одна за другой начали подниматься его грехи.

— Под предлогом познания Божьих творений, под предлогом прогресса человечества Вы препарировали их заживо.

Этими грехами были люди с вырванными глазами, содранной кожей, распоротыми животами, из которых наружу проступали кости и внутренности.

Воплощённые из сгустков крови, все они выглядели хуже мертвецов.

Цепляясь за одежду стоявшего на одном колене Мерлина, они умоляли его.

— Кх… кх…!!

— Дяденька, спасите!! Мама!

— У-у… у-а…!

Мерлин молчал.

— Вы вводили в них яды и заразу, записывали, как они умирают, вырезали органы и наблюдали, что будет дальше.

Из кровавой лужи выпрыгнули новые люди.

Поражённые чумой, холерой, морской водой, мышьяком и прочими болезнями и ядами, они на четвереньках подползли к Мерлину и вцепились ему в ноги.

— Больно… мне так больно…

— С-спасите… прошу… дайте хоть лекарство…

Мерлин снова молчал.

— Желая увидеть рождение жизни, Вы вспарывали животы беременным, препарировали детей и погружали их в формалин, сращивали тела и разделяли их. И всё это — на глазах у их семей.

Из кровавой лужи поднялись беременные с распоротыми животами и препарированные младенцы.

Беременные женщины и крошечные, с ладонь, младенцы, одинаково вываливая наружу внутренности, подошли к Мерлину и вцепились в него.

— Только не мой ребёнок! Не трогайте его…!!

— Пожалуйста! Пожалуйста, только моего ребёнка не надо…!

— А-а-а-а-а-а!!!

— Уа-а! Уа-а! Уа-а!

Мерлин снова молчал.

И вскоре в него вцепилось уже бессчётное множество людей.

Дошло до того, что на нём не осталось места, за которое ещё можно было схватиться.

И все они, излучая мольбу, боль, ненависть, обиду, гнев и проклятия, пытались утянуть Мерлина вниз, в эту кровавую лужу.

— Вы показывали ход опытов их родителям, детям, друзьям, чтобы узнать, как сильнейший страх, гнев и ненависть влияют на человеческое тело и душу… Как Вы вообще могли так поступать?

И Мерлин снова молчал—

— Потому что я не считал их людьми.

Стоявший среди кровавой лужи Мерлин впервые открыл рот.

И не только это — он поднялся с колена и встал, вырвавшись из кровавой лужи.

— А-а-а-а!!

— Сдохни!! Ты тоже сдохни!!!

— Спасите! Мама!! Мама!!!

— Моё дитя!! Моё дитя…!!

— Уа-а! Уа-а!

Разумеется, люди, поднявшиеся из кровавой лужи, вцепились в него ещё сильнее и изо всех сил пытались утащить обратно.

Мерлин не отталкивал их.

Но и не давал себя увлечь.

Он просто стоял, терпя прикосновения этих рук.

Оливер смотрел на него.

Лицо у Мерлина было бледным, на лбу выступил холодный пот, а в увлажнившихся глазах дрожали самые разные чувства.

Раскаяние, вина, отвращение к себе.

Но среди них были и вера, и чувство долга, и решимость.

— Почему Вы не считали их людьми?

— Потому что их кожа была не такой, как у меня. Потому что они, в отличие от меня, не умели пользоваться магией. Потому что они, в отличие от меня, не были образованны. Потому что они, в отличие от меня, были бедны. Потому что у них, в отличие от меня, не было таланта… Поэтому я и не считал их людьми.

— А теперь?

— Теперь — нет. Позже я понял. Они тоже люди. Люди, которые, как и я, умеют страдать, печалиться и радоваться… Они были людьми. Просто я понял это слишком поздно.

Люди из кровавой лужи один за другим лишались сил и возвращались обратно.

Даже уходя, они продолжали вцепляться в Мерлина и осыпать его проклятиями.

Почему только я должна была пережить такую боль?

Почему ты до сих пор жив?

И на фоне этих проклятий Оливер вновь задал вопрос:

— И всё же Вы беззастенчиво продолжаете жить. Хотя Вы всего лишь грешник, совершивший чудовищный грех.

— У меня ещё осталось дело.

— Это дело — преграждать мне путь?

Мерлин ненадолго замолчал, обдумывая ответ.

После краткой тишины он снова заговорил:

— …Нет. Моё дело не в том, чтобы преградить тебе путь. Моё дело — не дать тебе ошибиться. Пусть лишь на время, но я был твоим наставником.

— Смешно. Грешник — и туда же.

В голосе Оливера звучало презрение.

Услышав это, Мерлин печально улыбнулся и сказал:

— Верно. Я грешник. Грешник, который заслуживает пасть на самое дно ада и вечно там страдать. Но даже такой грешник порой способен совершить правильный поступок. Если грешник уже не может сделать даже этого, в мире не останется ничего, кроме греха. Потому я и остановлю тебя, прежде чем ты ошибёшься ещё сильнее.

И тогда Оливер впервые заговорил не мысленно, а вслух:

— Я больше не совершаю ошибок.

Не передача мысли, а живая речь.

И от одного этого голоса—

Хлынуло.

Из глаз, носа, рта и ушей — из всех семи отверстий — у Мерлина пошла кровь.

Но даже видя это, Оливер продолжил:

— Теперь я знаю, насколько мир пропитан грехом.

Теперь я знаю, насколько мир пропитан тьмой.

Теперь я знаю, насколько вы ничтожные и слабые существа.

Теперь я знаю, что всё это время был лишь опутан паутиной.

В голосе Оливера звучали чувства.

Гнев и пустота человека, который понял, что всё это время его обманывали.

От этого голоса, пропитанного чувствами Оливера, у Мерлина по щекам потекли кровавые слёзы.

А Оливер, глядя на него, спросил:

— Но теперь всё иначе. Паутина, что сковывала меня, порвана. Так скажите же: что Вы можете, кроме как тянуть время? Как Вы собираетесь меня остановить? Или у Вас есть на что положиться?

Мерлин зашатался, и из всех семи отверстий у него текла кровь.

Он выглядел таким хрупким, что, казалось, стоило лишь взмахнуть рукой — и его можно было сокрушить.

Но Оливер не сделал этого.

Потому что всё, сказанное Мерлином, было искренним.

Он и вправду собирался остановить Оливера — и верил, что сможет.

Оливер подождал, давая ему ответить.

А Мерлин, вытерев кровь, текущую из глаз, сказал:

— Есть.

— И что же это?

— Ты сам.

И в тот же миг, далеко-далеко в мире, окрашенном тьмой, показались крошечные огоньки.

Слабые — но твёрдые в своей решимости.

— Оливер!

Это были Иоанна с квартерстаффом, Кевин и Ярели.

И при их появлении Мерлин произнёс:

— Узы, которые ты сумел создать.