Экзамен (4)

Кент, признававшийся в своих грехах, вдруг обратился к Оливеру с просьбой.

Попросил рассказать о грехах самого Оливера.

От этих слов Оливер невольно откинулся назад.

Даже под яростным натиском королевской армии, сил обороны и Паппета он ни разу не сжался.

Настолько просьба Кента была неприятной... нет, пугающей.

Оливер не стал скрывать этого чувства.

— Вы вдруг просите слишком многого.

— Признаю. Я и сам знаю, насколько это мучительно.

Кент, всякий раз покрывавшийся холодным потом и начинавший тяжело дышать, когда исповедовал свои грехи, признал это.

Он понимал, насколько непосильную просьбу выдвигает. И всё же не отступил.

— И всё же прошу.

— Зачем Вы вдруг меня мучаете?

— Сейчас я не могу назвать причину. Но я не пытаюсь тебя мучить. Поверь.

Кент говорил искренне. Но, независимо от этого, Оливер отказался.

— Я Вам верю. Но откажусь.

— Даже если это последнее желание друга перед смертью?

Кент вдруг заговорил об этом.

Однако Оливер не слишком удивился. Лицо у него застыло, будто от неловкости, но удивления на нём не было.

Увидев такую реакцию, Кент усмехнулся.

— Хм, как и думал, ты уже знал.

С этими словами Кент показал кинжал, торчавший у него из бока.

Знакомый кинжал.

Когда-то, когда Оливер прибыл в Неверленд, Джейн, которой управлял Поклонник Вечного Ребенка, вонзила этот кинжал ему в бок.

Оливер тогда выдернул клинок, но теперь по какой-то причине тот торчал в боку у Кента.

—...Это сделал Паппет?

— спросил Оливер, видящий все грехи насквозь.

Кент кивнул.

— Когда он вторгся сюда с армией зомби... по правде говоря, он почти что вторгся в Ланду лишь затем, чтобы всадить этот клинок в меня. Неплохо я, выходит, выбился в люди, а? Из-за одного меня вторглись в целый город.

Кент шутил, хотя из бока у него торчал кинжал.

Пусть и с запозданием, Оливер спросил:

— Вам не больно?

— Как видишь, нет. Болевая чувствительность у меня почти отмерла.

Кент ткнул пальцем в кинжал, засевший у него в боку, и в плоть вокруг него.

Это был не бравадный жест — чистая правда. Именно потому, что тело Кента больше не чувствовало боли, он и мог всё это время спокойно разговаривать, хотя в боку у него торчал нож.

Не чувствовать боли... на первый взгляд это могло показаться благословением, но на деле было не так. Потому что...

— Я сейчас почти труп. Дышащий труп. Ты ведь уже понял это, верно?

Оливер медленно кивнул.

Как и сказал сам Кент, он мало чем отличался от живого трупа.

Оливер понял это ещё снаружи, до того, как вошёл в номер.

Тело Кента уже было, по сути, мертво.

Просто клинок, засевший у него в боку... точнее, заключённая в нём демоническая сила сдерживала разложение мёртвого тела, насильно скрепляла душу и тело и поддерживала в нём состояние живого трупа.

Именно поэтому Оливер, увидев кинжал в боку Кента, ничего не предпринимал.

Это была вещь, которая убила Кента, и в то же время вещь, которая удерживала его при жизни.

— Паппет сказал, что это предохранитель. Чтобы удержать тебя.

— То есть если я перейду черту, он убьёт Кента через этот кинжал?

— Похоже на то. Видать, ты и правда сильно его пугаешь. Пальцы — это, выходит, не шутка, а?

Кент, как всегда, отпустил шутку. Оливер провёл рукой по волосам, отводя их назад.

—...Как Вы могли на это согласиться? Если бы Вы не дали согласия, он не смог бы Вас пронзить.

Это заметил Оливер, видящий всё насквозь.

Кинжал, торчавший в боку Кента, обладал чудовищной силой — он насильно удерживал мертвеца в жизни. Но достигалось это не одной лишь демонической силой.

Скорее наоборот: именно потому, что это была сила демона, для её применения требовалось больше условий.

Одним из них было «согласие».

Абсурдное условие, почти невозможное само по себе: человек, которого пронзают, должен добровольно передать другому нить собственной жизни.

Разумеется, Оливер спрашивал не потому, что и вправду не знал.

Он и без того видел, почему Кент был пронзён этим клинком.

Причиной была угроза Паппета. Если Кент не согласится, тот убьёт половину населения Ланды.

И всё же Оливер задал этот бесполезный вопрос.

Потому что больше он ничего сделать не мог.

С этим клинком Оливер ничего не мог поделать.

Пусть теперь он и был почти всемогущ, после того как его оболочка треснула, даже он не мог ничего сделать с предметом, в который вмешалась сила демона.

И от этого Оливер впервые за долгое время ощутил бессилие.

— Такую мелочь можно не учитывать.

— Мелочь?

— Да. Даже если бы я не принял это, всё равно стал бы трупом от руки Паппета. Тогда уж лучше быть живым мертвецом. Хотя бы благодаря этому я могу вот так поговорить с тобой.

Оливер промолчал.

Это была не ложь — чистая правда. Но именно поэтому вина нахлынула на него ещё сильнее.

Будто всё это произошло из-за него.

Кент вдруг встал.

Затем подтащил стул и сел уже не напротив Оливера, а рядом с ним.

— Похоже, ты кое-что не так понимаешь.

—...?

— То, что меня пронзил этот клинок, в конечном счёте было моим выбором, а не твоей виной. Так что не делай такого лица. Иначе я не смогу говорить откровенно. И ещё.

Кент ненадолго умолк и прямо посмотрел на Оливера.

— Из-за этого тебе не обязательно рассказывать то, о чём ты не хочешь говорить. Но я всё же очень прошу. Расскажи о своих грехах. Это просьба друга.

Кент, глядя Оливеру прямо в глаза, просил его.

Оливер тоже смотрел прямо на Кента.

Тот был искренен. Он хотел, чтобы Оливер сам, по собственной воле, рассказал о своих грехах.

Увидев это, Оливер ненадолго задумался — говорить ли о своих грехах.

Это был нелёгкий вопрос.

С тех пор как у него появились эти глаза, ему было тяжело даже смотреть в зеркало.

Стоило ему посмотреть в зеркало, как он видел собственные грехи.

Настолько тяжело было для Оливера сталкиваться лицом к лицу со своей греховностью.

Даже видеть уродство других было мучительно. А смотреть на собственное уродство было мучительнее во много раз.

Оливер и Кент смотрели друг на друга.

Между ними опустилось молчание, тянувшееся словно вечность, и лишь очень, очень нескоро Оливер открыл рот.

— Когда-то я не поделился картофельным супом.

***

Оливер заговорил о том, что было очень, очень давно.

О тех временах, когда весь его мир состоял только из приюта и шахты.

— В шахте детей, которые не работали как следует, не кормили. Говорили: кто не работает, тот не ест.

— Я слушаю.

— Поэтому получить травму там было очень опасно. Если ранишься, не можешь нормально работать; если не можешь работать, не получаешь суп; если не получаешь суп, не можешь поправиться. Иначе говоря, если в шахте получал травму, то чаще всего это почти означало смерть.

— Я слушаю.

— Иногда раненые дети просили других поделиться с ними супом. Но почти никто не делился. Своей еды и так не хватало... Я был таким же.

— Я слушаю.

— Ребёнок, сидевший рядом со мной, попросил, не могу ли я поделиться. Хоть немного супа.

— Я слушаю.

— Я не поделился. Как я уже сказал, мне самому его не хватало.

— Ты жалеешь?

Оливер покачал головой.

— Нет. Даже если бы я вернулся в тот день, я всё равно не поделился бы. Тогда меня не интересовало ничего, кроме выживания. Но... иногда я думаю, что было бы, если бы я всё-таки поделился. Теперь, когда я вспоминаю, мне кажется, что он был ко мне хотя бы немного добр. Может, потому, что сидел рядом со мной.

Оливер сказал это своим обычным ровным голосом.

Но Кент увидел, как в его глазах едва заметно дрогнуло что-то внутри.

—...Это всё?

—...Нет.

— Тогда говори. Что угодно.

Оливер немного подумал и снова заговорил:

—...В приюте я видел, как дети издеваются над другими детьми, и ничего не сделал. Потому что боялся, что меня тоже будут бить. Об этом тоже нужно говорить?

— Если ты сам хочешь об этом сказать, то о чём угодно.

—...Я убил мальчишку по имени Том, взорвав его заживо, потому что хотел поскорее научиться чёрной магии. Мы сражались за место официального ученика. Теперь, когда я об этом думаю, понимаю, что мог бы просто как следует его подавить.

— Почему же не сделал этого?

— Не знаю... Просто ни о чём таком не думал. Наверное, я не считал людей людьми. Лишь средствами. Наверное, поэтому, даже живя за счёт шайки нищих Кента, я всё равно выбрал лёгкий путь и стал решалой.

— Стать решалой предложил тебе я.

— Даже если тебя кто-то подталкивает в спину, шаг всё равно делаешь ты сам. Наверное, даже если бы у меня был другой путь, я всё равно пошёл бы тем же. Потому что он был бы самым лёгким и удобным. Потому что я...

Оливер не договорил.

Глядя на него, Кент переспросил:

— Больше тебе нечего рассказать?

Оливер снова ненадолго задумался и продолжил:

— Я...

— Я слушаю.

И Оливер продолжил перечислять свои грехи.

Каждый раз Кент слушал так, будто это касалось его самого, и повторял, что слушает.

Так в номере 444, где сидели Оливер и Кент, всё звучал и звучал тихий, ровный голос.

Долго.

— Больше тебе нечего рассказать?

— Не знаю. Не знаю, согрешил ли я ещё или нет.

— Верно. Человек — такое существо, что живёт и грешит, порой даже сам того не замечая.

— Я не человек. Но даже если грех совершен неосознанно, он всё равно остаётся грехом.

— Да, грех есть грех. Его нельзя отрицать, и он не исчезает.

Поддакивая ему, Кент вдруг крепко сжал руку Оливера, которую держал уже какое-то время.

Только тогда Оливер понял, что Кент держит его за руку.

В руке Кента чувствовалась какая-то решимость, и как раз когда Оливер уже хотел спросить, в чём дело, Кент заговорил:

— Напоследок. У меня будет ещё одна просьба. Не вытащишь этот клинок?

Попросил он, взявшись за кинжал, засевший у него в боку.

— Что?

— Я прошу тебя вытащить этот клинок. Я сам пробовал, но не смог.

Просьба была настолько внезапной, что Оливер растерялся.

— Кент...

— Я и так был человеком, обречённым на смерть. С того дня, как моя алчность погубила мою семью.

—...

— С помощью безымянного священника я получил новую жизнь, но всегда считал эту вторую жизнь чем-то сверх отпущенного. Тем, от чего можно отказаться в любой миг, если будет достаточно веская причина.

— Вы считаете, что сейчас такая причина есть? Если дело во мне...

— Дело не в тебе. Я сам этого хочу. По-твоему, правильно ли то, что я сейчас жив?

Кент посмотрел на Оливера.

Оливер не смог ответить сразу.

Потому что то, что Кент сейчас жил, было неправильным.

Умирающего ещё можно спасти, но мёртвого — нельзя, да и не должно.

Это была область Бога, посягательство на сам вес жизни.

Знавший это Кент с той же улыбкой, что и при их первой встрече, поднёс руку Оливера к кинжалу, торчавшему у него в боку.

И почему-то Оливер не смог оттолкнуть бессильную руку старика.

— Сейчас я не мёртв и не жив. Это поистине кощунственное состояние. Идущее против естественного порядка. И главное — я сам этого не хотел. Причина, по которой я оказался в таком виде, была лишь в том, чтобы уменьшить ущерб городу, и в том, что я не мог вытащить клинок сам... Я хочу встретить конец как человек. С достоинством.

Кент положил руку Оливера на рукоять кинжала, торчавшего у него в боку.

— И ради этого я прошу тебя мне помочь.

Когда рука Оливера легла на кинжал, Кент накрыл её своей.

— Вы говорите всерьёз.

— Разумеется, всерьёз.

Ответил Кент.

Оливер держал одной рукой руку Кента, а другой — кинжал в его боку и размышлял.

Что в этой ситуации будет лучшим из того, что он может сделать.

Кент уже был, по сути, мёртв, а в мире живых его удерживала лишь сила демона.

Оливер не мог помочь Кенту. Тот уже умер. Оливер тоже не мог воскресить мёртвого. Не мог он и прямо воспротивиться силе демона.

Единственное, что он мог сделать, — это, как и просил Кент, вытащить клинок и дать ему умереть человеком.

Потому что, если он продолжит жить в таком состоянии, Кент останется лишь ходячим трупом на поводке — либо у Паппета, либо у демона.

После долгих раздумий Оливер пришёл к решению.

— Больше Вам ничего не нужно?

— Вообще-то, есть ещё одно. Ты не выслушаешь мою исповедь?

— Исповедь... Вы имеете в виду исповедь?

— Да.

Оливер невольно покачал головой.

Исповедь может выслушать не кто угодно, и уж тем более не Оливер.

— Я слышал, что однажды тебе уже пришлось это сделать.

— Тогда у меня не было иного выхода.

— По-моему, сейчас как раз такой случай.

— Даже если я её выслушаю, это ничего не изменит.

— Это неважно. Я хочу исповедоваться именно тебе. Это правда моя последняя просьба.

Кент снова и снова просил.

Но, в отличие от предыдущих просьб, на эту Оливер никак не мог согласиться.

Это было уже не то.

Даже если бы на свете каждый мог выслушивать исповедь, Оливер всё равно не смог бы этого сделать.

Потому что он был Принцем ада.

И в то же время Оливер вспомнил исповедь, которую однажды уже выслушал.

Исповедь мальчика по имени Колин.

Тогда Оливер не мог спасти того раздувшегося мальчика и просто выслушал его исповедь — как обезболивающее.

Чтобы хотя бы немного ослабить его страх.

Тогда Оливер считал, что это лучшее, что он может сделать. Если даже ложью можно уменьшить страх мальчика, значит, этого достаточно.

Но, когда исповедь закончилась и он увидел Колина, страх которого рассеялся, Оливера захлестнула вина за эту ложь.

И сейчас эта вина нахлынула на него ещё яснее, чем тогда.

— Оливер... прошу.

С мольбой попросил Кент.

Оливер открыл рот.

— Кент. Поведайте о своих грехах.

— О Отец мой, сущий на небесах. Ради собственной алчности я совершил бессчётное множество грехов.

— Отец. Прости нам наши грехи.

— Ради того, чтобы набить собственный кошелёк, я причинил боль слишком многим людям. Мужчинам, женщинам, детям, старикам — я отнимал у них и причинял им боль, не разбирая никого.

— Отец. Прости нам наши грехи.

— И в этот самый миг я собираюсь совершить ещё один грех.

—...?

Оливер, державший Кента за руку и принимавший исповедь, замер.

Он поднял голову и посмотрел на Кента.

Тот улыбался, глядя на Оливера, — печальной, полной сожаления и в то же время любви улыбкой.

Такой улыбкой, с какой родители смотрят на детей в парке.

— Смею, в своём высокомерии, молить Бога: позволь мне взять на себя грехи мальчика, чью руку я сейчас держу.