О том, что уже известно. 711. Чурбан (3)

— С Вами всё в порядке?

В комнате, обставленной без излишеств, но всё же роскошно и уютно, — нет, поправка.

В тюрьме, обставленной без излишеств, но всё же роскошно и уютно.

Пусть здесь и было комфортно, свободно входить и выходить отсюда было нельзя, так что «тюрьма» было куда более точным словом.

Как бы то ни было, именно в этой тюрьме один бледный мужчина спросил, всё ли в порядке.

На нём были потрёпанное длинное пальто и шапка-бини, совсем не подходившие к дорогой комнате, а в боку у него торчал клинок. Как ни странно, крови не было.

На первый взгляд могло показаться, будто это просто нелепый маскарад, но, если не считать этой странной внешности, в молодости мужчина был по-своему толковым фиксером, а потом — по-своему толковым нищим.

Слова «толковый» и «нищий» сочетались плохо, но к нему подходили на удивление точно.

Да, ему повезло раздобыть стартовый капитал, но собрать на этой основе нищих, выстроить информационную сеть по всей Ланде, а потом ещё договориться с Городом и открыть благотворительный центр — такое не под силу человеку без выдающейся хватки.

Не зря же в молодости, в разгар бума недвижимости, он ворочал большими деньгами, имея при себе лишь сопливого посредника да свой боевой посох.

Впрочем, сейчас он был всего лишь пленником.

Очень-очень ценным пленником.

— Хм, это Вы за меня беспокоитесь?

Сидевший напротив бледного мужчины другой мужчина открыл глаза и с удивлением переспросил.

И неудивительно.

Ведь это именно он и заточил бледного мужчину сюда. Выходило почти так, будто заложник беспокоился о своём похитителе.

А если учесть, что этот похититель был последним оставшимся Пальцем — Бессмертным Паппетом, — всё выглядело ещё страннее.

Глядя на этого Паппета, бледный мужчина ответил:

— А разве нельзя?

В голосе звучала искренность.

Паппет хмыкнул.

— Кент. А Вы занятный человек. Будучи заложником, беспокоитесь о похитителе.

— Он ведь не просто похититель, не так ли? Вы ещё и шантажист, и террорист, и убийца, погубивший множество людей. Да и вообще, полагаю, преступник с бесчисленными обвинениями, о которых я даже не знаю.

Судя по всему, Кент не забыл, что Паппет натворил, похищая его.

Как тот вторгся в район W, разрушил благотворительный центр и причинил вред и жившим там людям, и работникам. Но ещё нелепее было то, что ради этого он вообще напал на Ланду с армией мертвецов.

— Смешно. Разве Вы и сами не преступник?

— Потому я и беспокоюсь. И Вы, и я — глупые и слабые грешники.

— Хм.

— Но важнее другое. Это правда? Тот мальчик вернулся?

Тот мальчик.

Паппет мысленно перекатил это выражение на языке. Сколько вообще существ на этом свете могли бы искренне назвать Оливера «тем мальчиком»?

Как ни думай, кроме сидящего перед ним Кента, не находилось никого.

И впрямь странно.

Назвать Принца ада, который откроет врата конца, таким образом мог разве что дряхлый старик с самого дна общества.

— Да. Что Вы чувствуете? Он велел отпустить Вас.

— Даже не знаю… С ним всё в порядке?

— Это зависит от того, что Вы называете «в порядке». Теперь он стал существом, до которого никто больше не посмеет дотронуться. Но можно ли назвать это «в порядке»… кто знает.

Слова были туманными, почти загадочными, но Кент понял их лучше кого бы то ни было.

За время, пока он сидел здесь взаперти, Паппет многому его научил. И, главное, Кент слишком хорошо знал Оливера.

Поэтому тревога в нём только усилилась.

Хотя у него самого в боку торчал клинок, сам он был ни жив ни мёртв и вдобавок оставался пленником Паппета, беспокоился он не за себя, а за Оливера.

— Не могли бы Вы отпустить меня?

— Зачем? Если отпущу, Вы пойдёте к нему?

— Да.

— А я-то думал, что всё Вам как следует объяснил.

— Вы всё как следует объяснили, и я всё понял. И то, что грядёт конец. И то, что тот мальчик — Принц ада. И то, что он видит людские грехи насквозь.

Он говорил так спокойно, что поневоле возникало сомнение, действительно ли он всё понял, однако по чувствам было ясно: не лжёт.

Кент понял всё, что рассказал ему Паппет, и поверил во всё это. Даже без особых уговоров он принял правду такой, какая она есть.

— И всё равно хотите пойти к нему? Смело. Для грешника, на котором висят шантаж, угрозы, насилие, вымогательство, убийства и прочие бесчисленные преступления.

— Именно поэтому и хочу. Если я ещё и сбегу, моих грехов станет только больше.

— …

Сегодня Паппет уже во второй раз пережил странное ощущение — ему нечего было ответить.

Бывало ли с ним такое раньше?

Почти никогда.

Да, много раз он оказывался в опасности, отступал и спасался бегством из-за недостатка сил. Но чтобы его вот так загнали в тупик словами — такого почти не случалось.

А всё потому, что люди, с которыми обычно сталкивался Паппет, — паладины, маги, солдаты, дружинники, друиды и прочие — были жалкими существами, одержимыми дешёвым чувством справедливости.

Слепленные рукой бога, они выставляли против него свои хлипкие убеждения — справедливость, порядок, долг, — словно песчаные замки. Но в основе своей почти не отличались от него самого.

От него — существа, сделанного из дерева.

Поэтому Паппету и случалось спасаться бегством от таких людей, когда не хватало сил, но чтобы он лишался дара речи — такого не было.

И всё же сегодня, как ни смешно, его уже дважды лишил слов дряхлый старик, куда слабее него.

И при этом ему вспомнился один очень-очень давний, дорогой сердцу человек.

И вот тогда Кент, наложившийся в памяти на этого человека, снова попросил:

— Не могли бы Вы выполнить мою просьбу? Ведь моя жизнь и так уже у Вас в руках.

— …Простите, но не могу. Я поставил надёжный ограничитель, но сейчас он, возможно, уже способен снять даже его. Хотя бы ради того, что я делаю сейчас, я не могу отпустить Вас. Я хочу исключить любую случайность.

— Тогда разве не лучше прекратить то, чем Вы сейчас занимаетесь?

Это была уже третья за день поразительная реплика Кента.

И одновременно невероятно глупая.

Одной этой фразой он безответственно и примитивно перечеркнул все усилия, которые Паппет терпеливо нёс на себе сотни лет.

Так мог бы сказать только ребёнок, ничего не понимающий.

— Теперь мне даже не смешно. Вы не имеете ни малейшего представления, что я делаю, и всё же смеете нести такую чушь.

— Я не знаю ни чего Вы добиваетесь, ни чего хотите, но как минимум добиться этого таким способом у Вас не выйдет.

В тот же миг Паппет резко вскинул глаза и уставился на Кента.

Ничего не понимает, а говорит с такой уверенностью. Будь этот заложник хоть немного менее ценным, Паппет, возможно, уже отрубил бы ему голову.

Для Паппета это была на редкость эмоциональная реакция.

Именно это и доказывало, насколько сильно слова Кента задели его.

Однако Кент, даже встретив полный жажды убийства взгляд Паппета, не испугался. Он лишь по-прежнему смотрел на него своим спокойным, твёрдым взглядом.

Это был не взгляд человека, который дерзит лишь потому, что знает: его не убьют. Для этого в нём было слишком мало и вражды, и желания взять верх.

В глазах Кента были только жалость и сострадание.

И оттого это раздражало ещё сильнее.

В конце концов Паппет решил встать.

Оставаться рядом было неприятно, а убить его он не мог, так что решение было вполне разумным.

— Добьюсь я этого так или нет, я выясню сам. Это не та мелочь, от которой можно отказаться из-за слов какого-то нищего. И потом, мне вдруг захотелось кое-что проверить.

На миг в глазах Паппета вспыхнул огонь.

Это был уже не спокойный взгляд древнего чудовища, прожившего сотни лет, а взгляд задиристого ребёнка.

— Насколько велика разница между тем, кто родился на самой вершине мира, и деревяшкой. Раз уж Вы меня даже подбодрили, не проверить было бы невежливо.

***

Раздалось пронзительное жужжание.

Следом прямо внутри одного здания раскрылся лиловый разлом.

Из него гурьбой повалили какие-то мрачные мужики.

— А-а-а-а!

И тут же раздался женский визг.

— Что? Что случилось?!

— Ну конечно, ни дня без происшествий!

— Сестрёнка! Уже бегу!!

Услышав крик, люди внутри здания с громким топотом бросились на шум.

Дверь распахнулась, и в комнату вбежали работницы Дома ангела и какие-то смутно знакомые мальчишки.

Работницы в Доме ангела — это ещё понятно. Но дети выглядели странно. И к тому же казались знакомыми…

А потом он вспомнил.

Нибс, Близнецы, Тутлз.

Те самые потерянные дети, за которыми в Неверленде присматривала Джейн. Дети, которых Фан, Вечный ребёнок, держал у себя и заставлял разыгрывать роли.

Без своих обычных звериных накидок — кроличьих, енотовых, скунсовых и прочих — и в самой обычной одежде они поначалу сбивали с толку.

Но стоило одному вопросу исчезнуть, как тут же возник новый.

Например: почему Нибс, Близнецы и Тутлз находятся в Доме ангела?

Он ведь точно слышал, что они пришли в Ланду вместе с Джейн. Но то, что они оказались именно здесь, всё равно выглядело странно. Неужели Джейн оставила их здесь? Но её самой нигде не видно.

Впрочем, вопросов хватало и у людей из Дома ангела. Вообще-то им следовало удивляться даже больше.

Оливер, Форест, Джо и капитан Хук ворвались сюда без спроса, тогда как работницы Дома ангела и дети были здесь изначально.

Иными словами, работницы и дети имели полное право смотреть на отряд Оливера с изумлением, а вот самому отряду Оливера изумляться им было уже как-то нелепо.

Когда хозяин дома видит незваного гостя, он может звать полицию. Но незваный гость ведь не зовёт полицию, увидев хозяина.

— Почему вы здесь?

Оливер смотрел на Нибса, Близнецов и Тутлза — на детей, которые жили в Неверленде, спаслись через Джейн и добрались до Ланды.

Эти живые и храбрые мальчишки почему-то до смерти перепугались вопроса Оливера и попятились, прячась за юбки работниц.

Работницы, увидев это, сильно удивились. Ведь во время нашествия армии мертвецов они уже убедились, что эти дети совсем не обычные.

Но в то же время они всё понимали.

От Оливера сейчас исходило труднообъяснимое давление.

Они невольно сглотнули.

Изменилась не только его аура.

Изменилось и его отношение.

Неявно, но в его лице и взгляде будто сквозили лёгкое презрение? Разочарование? Что-то в этом роде. Как у самых обычных мужчин.

Перемена была слишком тонкой, чтобы сказать наверняка, но по сравнению с прежним Оливером, от которого вообще ничего подобного не чувствовалось, это была колоссальная разница.

От этой едва заметной, но огромной перемены женщины Дома ангела напряглись и сжались, словно узницы, а Оливер, напротив, будто он здесь хозяин, уверенно повторил:

— Почему вы здесь?

— Мы здесь, чтобы защитить это место.

В комнату вошла пожилая дама и ответила за всех.

Это была мадам Элизабет, хозяйка Дома ангела.

Она окинула незвано явившуюся компанию быстрым взглядом, а затем, вежливо соблюдая все приличия, поприветствовала Оливера:

— Прошу, проходите. Добро пожаловать.

***

Элизабет.

Одна из старших фигур Сестринства и хозяйка Дома ангела, которую называли мадам.

Несмотря на преклонные годы, она сохранила былую красоту и с подобающим возрасту спокойствием вежливо приняла внезапно явившуюся компанию Оливера.

И не только это.

Быстро уловив суть, она подробно объяснила всё, что обычный Оливер наверняка захотел бы спросить: почему здесь Нибс, Близнецы и Тутлз, почему Дом ангела сейчас не работает и где Джейн.

— Когда Джейн вернулась в Ланду, она познакомила нас с этими детьми. А во время нашествия армии мертвецов мы многим им обязаны. Не будь их, все мы оказались бы на улице. И сейчас они остаются у нас на случай, если снова что-нибудь случится.

— Заведение мы временно закрыли. Королевская армия слишком жёстко всё контролирует. Но не волнуйтесь. Ничего страшного не случится, если мы не откроемся несколько дней.

— Джейн уехала в столицу. Сказала, у неё личные дела. Кофи и Слайтли отправились с ней в качестве охраны.

— Вот как.

Но, вопреки ожиданиям, реакция Оливера оказалась совсем не такой, как думала Элизабет.

Вернее, дело было даже не в том, хорошей она была или плохой. Реакции почти не было вообще.

Он выглядел едва ли не равнодушным.

Даже когда речь зашла о Джейн.

Вообще-то такое случалось сплошь и рядом. Мужские чувства — словно огонь: могут в один миг разгореться до неудержимого пламени, а могут столь же быстро погаснуть.

Женщины вроде Элизабет, работавшие в Доме ангела, по самой своей профессии знали это лучше кого бы то ни было.

Им из года в год приходилось видеть, как даже пылкий мужчина, вчера ещё клявшийся покончить с собой, если его не примут, уже на следующий день становится холоден.

И всё же от Дейва это удивляло.

Потому что Дейв был Дейвом.

Сумасшедший человек, который пришёл в Дом ангела учиться искусству переодевания, разговору и шуткам — и действительно научился только этому.

Он относился ко всем работницам здесь по-доброму, как к людям, но при этом не проявлял к ним ни особой благосклонности, ни интереса сверх этого.

Единственным исключением была Джейн.

Он ушёл спасать её по одному-единственному, весьма сомнительному доводу — «она мой друг», — и действительно спас.

И потому теперь, когда он реагировал вот так, в растерянности оказались даже видавшие виды женщины Дома ангела.

К счастью, Элизабет была женщиной опытной и не показала этих чувств.

По крайней мере внешне.

Однако даже её поколебал следующий разговор.

— Если это не будет невежливостью, могу ли и я задать один вопрос?

— Спрашивайте.

— Насколько я знаю, господин Форест, господин Джо и тот джентльмен сейчас должны находиться в тюрьме под следствием. Как же вы вышли? Вас отпустили?

— Нет. Мы сбежали.

— Что?

— Сбежали из тюрьмы. Бюро безопасности и Силы обороны окружили тюрьму, вот мы и бежали сюда.

— Что?

— Я заранее спрятал здесь листок с наложенной пространственной формулой.

— Что?