Самый темный момент (9)
Основа основ чёрной магии — «Извлечение».
И когда я применил Извлечение, в моей ладони оказался гнев Крысолова.
Бесконечный, как морская вода, гнев Крысолова...
Возможно, это и было высокомерием.
Высокомерием — тем самым грехом, которого бог страшится больше всего.
Иначе и быть не могло. На такое попросту нельзя было решиться без высокомерия.
Извлечь весь гнев Крысолова.
Это было всё равно что вообразить, будто можно удержать в одной руке целое море.
И если за сотни лет никто не попытался сделать подобного, на то была причина.
И всё же я это сделал.
О чём я вообще думал?
О том, что другого выхода нет?
О том, что ни кровь, ни Пилгарет Гифт, ни демоническое пламя не подействовали?
Конечно, и это тоже было причиной. Иного способа в самом деле не оставалось.
Но главная причина заключалась в другом: где-то в глубине души я бессознательно решил, что у меня получится.
Что уж я-то сумею извлечь даже весь гнев Крысолова и удержать его в ладони...
Иначе сама попытка Извлечения была бы невозможна.
До смешного нелепо.
Я всегда ценил учтивость, всегда старался помнить о собственной глупости и быть смиренным...
И всё же в самый решающий миг наружу вырвался грех высокомерия, который я носил глубоко в сердце. И за это пришлось заплатить соответствующую цену.
Необъятный гнев вырвался из моей ладони, поднялся по руке, вошёл в тело и вторгся в мозг.
И благодаря этому я снова увидел...
воспоминания Крысолова, которые прежде видел через Идеа.
Воспоминания о его жизни и жизни его сына.
Но было одно решающее отличие.
Если через Идеа я именно видел эту жизнь, то через Извлечение я её скорее чувствовал.
В тот миг я был не Оливером, не Дейвом и не Зеноном — я был Николасом.
Мужчиной, любившим одну женщину. Отцом одного ребёнка. Тем, кто отвергал собственную судьбу и хотел жить человеком.
И в конце концов заплатил за это.
Своим сыном, который, поев рагу, на следующий день уже не открыл глаз.
...
Поразительно, но картина, увиденная через Идеа, и картина, увиденная глазами Крысолова, различались всего на несколько шагов, а воздействие было совершенно иным.
Я понимал головой, что это ненастоящее, что передо мной всего лишь прошлое, — и всё же во мне поднялось неописуемое чувство и вырвалось из-под контроля.
Я чувствовал лишь воспоминания о ребёнке, который больше не дышал у меня на глазах, боль от этой утраты и гнев.
Бесконечный гнев, от которого, казалось, сейчас разорвёт тело.
Треск!
Что-то треснуло, и взгляд внезапно прояснился.
Мир был тьмой. Бескрайней тьмой.
И только открыв глаза, я увидел это по-настоящему.
...
Нет, я и так это знал.
Что мир — это тьма.
Я достаточно насмотрелся на это в приюте и в шахте.
Просто на время забыл, увлёкшись чередой занятных событий и прекрасным светом, который нашёл случайно.
А может, мне и самому хотелось забыть.
Забыть, что мир — это тьма и что в этой тьме в основном есть лишь маленькие, жалкие, почти бесполезные огоньки.
Разве это не слишком ничтожно?
Вот почему я нарочно сузил взгляд и искал только красивый свет.
Только так в этом виделась ценность.
Пусть в итоге я и слишком увлёкся некоторыми огнями и сам угодил в паутину.
...
Но теперь всё было иначе.
Когда глаза открылись полностью, всё стало видно ясно и отчётливо.
Мир был пропитан тьмой, имя которой — грех.
И эту тьму создали те бесчисленные огни.
Как ни парадоксально, эти огни, чтобы сиять ярче, отнимали свет у других, эксплуатировали их, а в конце концов пожирали — и так погружали мир во тьму.
Осознав это, я смог полностью принять разницу между собой и теми огнями.
В отличие от прошлого, когда отрицал её.
И стоило мне это принять, как душная паутина, сковывавшая моё тело, порвалась, а меня охватило такое облегчение, будто я заново родился.
Истинная свобода.
Свобода, в которой всё становится ясным и можно сделать всё.
Были и те, кто пытался этому помешать, но я всех отбросил.
И вот, когда я уже собирался сделать то, что хотел и должен был сделать, один огонёк позвал меня:
— Учитель!
Это был свет.
— Я иду!
Слишком хрупкий, но одновременно слишком яркий свет.
Он бежал ко мне, а я хотел его погасить.
Слишком яркий — ещё ослепит меня...
Снова опутает паутиной...
И потому я без малейшего колебания попытался его погасить.
Хотя мне снова помешал огромный свет, пожравший тьму.
[Отрицание]
Ветер, отрицающий сам свет, сбился с прицела и ушёл наискось.
К счастью, он лишь задел приближавшийся свет.
Этого было достаточно.
Этого хватило бы, чтобы погасить огонёк.
Но, к моему изумлению, произошло нечто непредвиденное.
Свет не погас и продолжал приближаться. Совершенно неожиданно.
От этой внезапности я сам не заметил, как протянул руку — и столкнулся со светом.
И тут в кончиках вытянутых пальцев я ощутил тепло.
Очень, очень тёплое прикосновение...
В тот же миг свет, коснувшийся моих пальцев, поднялся по руке, по плечу, разлился по всему телу и накрыл даже глаза.
От этого мягкого сияния Оливер, едва разлепивший веки, снова ослеп.
И первым, что увидели его ослепшие глаза, был до крайности старый квотерстафф у него в руке — и мальчик, вложивший этот квотерстафф ему в ладонь.
—...
Мальчик, работавший в трактире и просивший научить его грамоте.
Подросший с тех пор мальчик улыбался сквозь слёзы.
— Простите. Правда простите, учитель... Я испугался.
Мальчик извинялся.
За то, что, когда Вы дрались с Крысоловом, он увидел это и испугался.
Он извинялся от всего сердца, сияя глубоким-глубоким чувством вины и сожаления.
— Тогда мне надо было сказать, что всё в порядке... надо было сказать, что мне не страшно...
— Росберн?
— Мне правда очень жаль. За то, что я Вас так ранил, мне правда...
Росберн не договорил.
Одна его нога рассыпалась, как пыль... Нет, исчезла без остатка, не оставив даже пылинки.
Потеряв равновесие, Росберн повалился назад, и Оливер, сам того не сознавая, протянул руки и подхватил падающего мальчика.
—...
Он был холодный.
Очень холодный.
— Простите меня. За то, что я смотрел на Вас такими глазами...
Оливер поспешно схватил Росберна за руку.
И тут в его памяти всплыло одно воспоминание.
Тайная испытательная комната Мартела. Мальчик по имени Колин, ждавший там спасителя.
И, вспомнив тот день, Оливер мгновенно понял одну вещь.
Жестокую вещь.
— Я не сержусь... Я не сержусь на тебя, Росберн. Так что тебе не за что извиняться. И не надо чувствовать себя виноватым.
Как и тогда, он понял: ничего сделать не сможет.
— Спасибо, учитель. За то, что простили меня. Я...
—...Хорошо. Я прощаю тебя. Так что больше не говори. Может... может, есть способ...
Оливер солгал.
Хотя и знал, что ничего сделать нельзя, он всё равно огляделся на Мерлина, Кевина, Ярели и Иоанну, будто искал способ, которого не существовало.
И в этот миг рука Росберна, которую держал Оливер, обрушилась и исчезла, не оставив даже пыли.
— Спасибо, учитель.
— А-а...
Оливер мог только вырваться стон.
Росберн отчаянно продолжал говорить:
— Благодаря Вам я научился читать и писать...
Скрежет.
Оливер ничего не мог сделать и только скрежетал зубами.
— Благодаря Вам я ходил в школу... учился магии... завёл друзей. Я был счастлив. Я правда был счастлив.
И Оливер издал звук, который уже невозможно было выразить ни словами, ни письмом.
А Росберн тем временем протянул единственную оставшуюся руку, вытер Оливеру слёзы и продолжил — он утешал его.
— И прежде всего... спасибо Вам за то, что спасли нас, учитель.
—...
— За то, что дали нам понять: мы не были существами, от которых отказались. Что мы тоже что-то значим...
Рука Росберна, вытиравшая слёзы Оливера, рассыпалась. Не осталось даже горсти следов.
И всё же Росберн продолжал:
— Благодаря Вам мы были спасены. Не только наши жизни — само наше существование. Что и мы тоже достойны любви. Поэтому... поэтому...
Стук.
Тело Росберна, которое поддерживал Оливер, окислилось, словно пыль, и осыпалось на пол.
Увидев это, Оливер застыл, а его руки повисли в пустоте.
Он ничего не мог сделать, а прикоснись неосторожно — и всё, казалось, рассыплется.
Оливер ничего не мог сделать.
И даже перед таким до крайности беспомощным Оливером Росберн продолжал говорить с искренней улыбкой:
— Поэтому... не делайте такое лицо. Благодаря Вам я обрёл спасение.
—...
— Я правда Вам бла...
И Росберн снова не договорил — как и в первый раз.
Тело, рассыпавшееся пылью, разрушалось всё выше и выше — до шеи, до рта, а затем не осталось уже ничего.
—...
Оливер видел это прямо перед собой и всё равно не мог ничего сделать. Он только оцепенело смотрел туда, где только что был Росберн.
Словно душа покинула его.
А потом, будто одержимый, он задвигал дрожащими руками.
Стал голыми руками сгребать останки Росберна. Но и это вскоре пришлось прекратить.
Потому что даже эти останки исчезли, вернувшись в полное ничто.
Не сумев собрать даже следы Росберна, Оливер снова оцепенел, а затем опустился лицом туда, где тот лежал, и начал беззвучно плакать.
Звука не было, но все, кто находился здесь, понимали: Оливер плачет.
Мерлин, Кевин, Ярели, Иоанна — все.
И всё же никто из них не смог подойти к Оливеру. Они лишь молча смотрели на него, беззвучно рыдающего.
Потому что не знали, как утешить это огромное горе.
И люди замерли, будто само время остановилось.
Но миру не было до этого дела — он продолжал двигаться.
Пыль окончательно осела, и окрестности открылись взгляду; звери, обезумевшие от бедствия, один за другим успокаивались, а небо, сотрясаемое битвой двух чудовищ и залитое тьмой, постепенно прояснялось.
Лучи света, пробивавшиеся между облаками, подтверждали это...
Но что-то было не так.
Свет становился всё ярче, а затем небо раскололось, и сверху хлынул водопад искусственного света — света, который не мог быть порождён природой.
Почуяв неладное, Мерлин, Кевин, Ярели и Иоанна, чьи тела и без того были в ужасном состоянии, не сговариваясь встали вокруг Оливера, словно заслоняя его собой.
Вскоре лучи, лившиеся с неба, начали слабеть, и появились сотни святых рыцарей и тысячи сервентов, окружив всё со всех сторон.
Это было крупномасштабное священное искусство перемещения, охватывающее весь континент, — искусство, предназначенное для предотвращения нисхождения демона.
Пользоваться таким священным искусством могли лишь немногие кардиналы-священники из руководства Церкви Патера, да и то не все.
Лишь избранные из них — те, кто обладал колоссальным влиянием.
Поэтому догадаться, кто именно явился, было несложно.
Даже без знаний и мудрости Архива, копившихся тысячу лет.
— Красный герцог.
Мерлин, чья кожа после боя с Оливером потрескалась, словно стекло, а часть тела уже разрушилась, повернул голову в одну сторону.
Там стоял мужчина средних лет в железном пальто и боевом облачении времён своей действительной службы.
С широким лбом, большими глазами и высоким ростом...
Это был Арман, канцлер Галлоса, кардинал-священник Церкви Патера и лидер умеренных.
Вокруг него построились сотни святых рыцарей, готовые в любой момент прийти в движение.
— Давно не виделись, Архив.
Кардинал-священник не стал произносить пустых слов о радости встречи.
Он лишь смотрел на Оливера, неподвижно лежавшего ничком на земле.
Мерлин обратился к нему:
— Что привело Вас сюда?
— Я прибыл по запросу о поддержке. От кардинала-священника Родерика... Похоже, с неотложным уже покончено.
Арман окинул взглядом окрестности, превращённые в руины, и спокойно произнёс:
— Да.
— Вот и хорошо. Тогда оставшееся мы сделаем сами.
По этому слову сотни святых рыцарей и тысячи сервентов, призванных сюда, двинулись как единое целое.
И тогда Мерлин поднял магическую силу.
Огромную, необъятную — такую, что невозможно было поверить, будто он только что пережил смертельную схватку.
Земля содрогнулась.
— Не знаю, в чём дело, но и это я бы попросил оставить мне.
От этой мощи Арман и святые рыцари вздрогнули и остановились.
Кевин и Ярели, что-то поняв по их лицам, едва ли не выскребли до дна остатки своей магической силы и тоже подняли её. Иоанна также подняла священное искусство.
Арман смотрел на них молча, с тенью сожаления. Но отступать не собирался.
— Архив... Я знаю, в каком Вы положении, и знаю, что Вы сделали. Но с точки зрения Церкви, которая обязана предотвратить конец человечества, поимка принца ада — вопрос, в котором невозможно уступить. Вы ведь это понимаете?
И тут —
— Кто...!!
Иоанна широко распахнула глаза и выкрикнула это с яростью. По её щекам текли слёзы.
То был гнев.
Гнев святого рыцаря за одного чёрного мага.
— Кто... кто, по-вашему, принц ада?
— Леди Иоанна...
Арман мягко обратился к Иоанне, но она не унялась.
Напротив, закричала ещё громче:
Хлоп.
Гневный крик Иоанны, которого не сумел остановить даже кардинал-священник, внезапно оборвался.
Остановил её не кто иной, как Оливер — он уже поднялся на ноги.
Не говоря ни слова, Оливер положил руку Иоанне на плечо, заставил её замолчать и поднял голову.
Его глаза были пусты.
Сотни святых рыцарей и сервентов, явившиеся сюда с решимостью предотвратить конец света, увидели такого Оливера — и лишились дара речи.
На них давило нечто, чему нельзя было подобрать слов.
Тук.
Оливер, опираясь на квотерстафф, пошёл вперёд.
К кардиналу-священнику Арману.
Тук. Тук. Тук.
Ситуация могла стать опасной, но никто — даже сам Арман — не сдвинулся с места.
Так Оливер безо всяких помех дошёл до кардинала-священника Армана и остановился прямо перед ним.
А затем, всё так же держа квотерстафф, протянул вперёд обе руки.
— Забирайте меня. Я... принц ада.