Исповедь (3)

— Открой дверь.

Монахиня, давшая обет молчания, потянула рычаг своей тонкой рукой.

Он поддавался так туго, что у неё задрожала рука, и только когда она навалилась всем телом, рычаг наконец сдвинулся.

Механизм загрохотал.

Послышался тугой скрип старой машины, и в щелях стены показались пришедшие в движение громадные шестерни.

Мгновение спустя огромная круглая металлическая дверь, похожая на дверцу сейфа, разошлась в стороны.

За открывшейся дверью сейфа виднелась тьма без конца и края.

Монахиня, давшая обет молчания, жестами передала Мерлину свои слова.

Смысл был прост: дальше она проводить его не может.

Мерлин и так это знал, поэтому лишь кивнул. Да и вести с собой кого-то на встречу с ним ему не хотелось.

Закончив объясняться, монахиня протянула Мерлину фонарь, который держала в руках.

Для Мерлина, способного пользоваться магией, вещь была ненужная, но он без возражений принял фонарь.

Это место — Священный Престол, корень и сердце Церкви Патер.

Пользоваться магией здесь, если только в том не было крайней нужды, считалось нарушением этикета.

— Спасибо. Но это ничего?

Он имел в виду: можно ли отдавать ему единственный фонарь.

Монахиня жестами ответила, что всё в порядке. Она знает здесь каждый проход.

Что ж, им оказалось мало ради безопасности отрезать ей язык — она ещё и всю жизнь провела здесь, в подземелье, куда не проникает ни единый луч солнца. Дорогу она, должно быть, находила бы и с закрытыми глазами.

Доказательством служило то, что в этой глубокой подземной части не было ни пылинки.

Значит, она приходила сюда убираться каждый день.

Но, похоже, внутри камеры никто не убирал: стоило поднять фонарь, как в свете заклубилась густая пыль.

Впрочем, ничего странного. Здесь держали… нет, запечатывали чудовищного преступника.

Шаг. Шаг. Шаг.

Оглядевшись у входа, Мерлин выставил фонарь перед собой и пошёл вглубь.

Внутри было слишком просторно для тюрьмы. Под потолком висели бесчисленные цепи, а на стенах и полу лежала пыль, которой давно не касалась человеческая рука.

Единственным звуком был лязг цепей, позвякивавших в такт шагам Мерлина.

Под этот лязг он шёл довольно долго и вскоре увидел его.

Оливера, осевшего в самой дальней глубине подземной тюрьмы.

Он был похож на труп. На труп, обмотанный цепями.

То, что даже с приходом Мерлина он никак не отреагировал, лишь усиливало это впечатление.

Но Мерлин совсем не удивился.

После смерти Росберна Оливер открывал рот лишь однажды — когда раскрыл Арману свою истинную личность.

И дело было не только в молчании.

Наблюдение через бесчисленные цепи, свисавшие с потолка, показало: Оливер не спал, не ел и даже не справлял нужду.

Он просто сидел, сжимая в руке квартерстафф и не делая ничего из того, что нужно человеку.

Мерлин молча смотрел на него.

Как и прежде, Оливер больше не скрывал лица за кожаной маской, а его совершенно побелевшие волосы уже не были замазаны краской.

Он лишь пустым взглядом безмолвно смотрел в пол.

Живой труп — иначе и не скажешь.

Но этот труп внушал непостижимое давление и страх, каких не мог понять никто из людей.

Он вызывал первобытный ужас — как бездонная пропасть или ночное море, в котором не видно берега.

Так что неудивительно, что сидящие наверху высшие жрецы в один голос требуют его убить.

Священнослужители, аристократы, торгаши — в конце концов, все они люди. А люди всегда стремятся устранить то, чего не понимают.

Конечно, Мерлин, будучи всего лишь человеком, понимал их чувства.

И всё же он заговорил.

Потому что это было его делом.

— Давно не виделись…

Оливер молчал.

— Впрочем, тебе, наверное, трудно это понять. Ты ведь всё это время был здесь. Тебе не тяжело?

Оливер молчал.

— На самом деле снаружи прошло уже немало времени. Солнце успело взойти и зайти семь раз. И за это время случилось многое. Мир становится всё суетливее.

Оливер молчал.

— Для начала расскажу о Ланде. О нашем городе. Так вот, по странному совпадению на Ланду напали.

Оливер молчал.

— Но ещё удивительнее то, что её атаковал один-единственный противник. Самый большой и богатый город мира. Попробуешь угадать?

Оливер молчал.

— …Это был Паппет. Он вторгся в Ланду, воспользовавшись городской канализацией, и повёл за собой бесконечную армию мертвецов, ударив одновременно по всему городу. Пострадали не только бедные кварталы, но и главные административные учреждения, компании и организации. Башня магии, всевозможные корпорации, даже теневые структуры вроде «Крайм Фирм». А сильнее всех досталось именно Башне магии. Почти до полного уничтожения. Самоуверенной Ланде это крепко сбило спесь.

Оливер молчал.

— Но лично я не считаю, что вина на Ланде. Дело не в том, что она была слаба или глупа. Просто противник оказался слишком силён и слишком настойчив.

Оливер молчал.

— Ты и сам знаешь: Паппет — чудовище, выжившее за сотни лет. По сравнению с его историей история Ланды — одно мгновение. Если такой Паппет решил ударить всерьёз, у Ланды изначально не было шансов выстоять. Даже я, Архив, не могу оценить, какую силу он накопил за эти столетия. А ещё у него болезненная страсть к сбору информации, так что все слабости Ланды ему наверняка известны. Готов поклясться: и в мэрии Ланды, и в Башне магии у него есть глаза и уши.

Оливер молчал.

— Но не слишком тревожься. Город не пал. Хотя из-за прибывшей на помощь королевской армии теперь мучается с вопросом автономии… Тебе не любопытно?

Оливер, как и прежде, молчал.

Он не спросил, целы ли его друзья и знакомые в Ланде.

На слова Мерлина откликались только тяжёлые цепи, свисавшие с потолка.

Оливер же был неподвижнее самих цепей.

И от этого Мерлин ощутил тихое, спокойное отчаяние.

Лучше бы Оливер разозлился или хотя бы усмехнулся.

Наверное, даже если бы кто-то явился с ножом и попытался вонзить его ему в сердце, Оливер остался бы неподвижен.

Именно поэтому высшие жрецы и кричат, что Оливера надо убить.

Раз сами они ничего не могут с ним сделать, значит, надо покончить с ним сейчас, пока он ещё смирный.

Они понимают: упусти этот шанс — второго уже не будет.

Возможно, сам Оливер этого и хочет.

Сильное душевное потрясение не всегда отнимает жизнь напрямую, но оно может отнять саму волю жить.

Мерлин знал это по себе.

Расплата за то, что он узнал слишком многое.

И всё же, как и тогда, даже в нынешнем отчаянии он не собирался сдаваться.

У него не было даже права отказаться.

Поэтому Мерлин снова заговорил.

Надеясь, что существо перед ним всё-таки прислушается.

— Те чёрные маги, которых ты спас… Они все сбежали. Те самые чёрные маги-беженцы из Центрального континента.

Оливер молчал.

— Сбежали во время хаоса. У Объединённой армии Центрального континента все — от штаба до простых солдат — получили такое сильное психическое потрясение, что едва могли позаботиться о самих себе. Вот они и ушли.

Мерлин махнул рукой так, будто стряхивал с неё лист бумаги.

Оливер молчал.

— Кстати, леди Иоанна сейчас под стражей.

Мерлин вспомнил тот момент.

Когда Оливер раскрыл свою личность и велел арестовать его.

Паладины и серванты, находившиеся там, молча оцепенели от ужаса, а Арман, молча посмотрев на Оливера, сковал его Цепями покаяния, закалёнными в святой воде.

Если бы Кевин её не остановил, она, возможно, и правда пустила бы в ход оружие.

— …

Оливер молчал.

— …Похоже, и в Новом Свете появляются поклонники демонов. Нелепо, правда?

Оливер молчал.

Оливер молчал.

— Чтобы отомстить захватчикам, явившимся помогать, хотя их никто не просил… Вообще-то это естественный итог. Как те, кто вторгся с мечом и ружьём, могут нести настоящую цивилизацию? И как те, кто идёт в авангарде этого вторжения, могут нести любовь, терпимость и прощение? Те, кто это несёт, может, и чувствуют всё именно так, но те, кто это получает, — совсем нет.

Оливер молчал.

— Они чувствуют унижение. Потерю. Гнев, ненависть и жажду силы. И путь, по которому пойдут такие люди, вполне предсказуем. Разве не иронично?

Оливер молчал.

— Несомненно, сейчас самая сытая и процветающая эпоха в истории человечества. Так говорят цифры и графики. Но в то же время это и самая прогнившая эпоха. До опасного предела. А если бы тебе сказали, что есть тот, кто давно это предвидел?

Оливер молчал.

— Это Архив. Архив знал, что со временем мир станет именно таким. Потому что Архив существует, чтобы этому помешать… Но я этого не понимал. Для меня Архив был лишь вершиной магов, великим архимагом, мудрецом, ведающим всем знанием.

Оливер молчал.

— В молодости я хотел стать Архивом. Я считал себя гением и любил это доказывать. Само собой, я думал, что Архивом должен стать именно я. Что так правильно. И что для мира это тоже будет благом.

— …Значит, ради этого вы всё это сделали?

Оливер впервые заговорил.

Голос его был таким бесцветным и мрачным, будто говорил мертвец, и всё же Мерлин улыбнулся, обрадованный.

Как ни крути, его молитва была услышана.

— …Да. Чтобы доказать, что я достоин быть Архивом, я копил знания. Такие знания, которыми восхитился бы даже Архив. Я думал: если сумею собрать их, он укажет на меня как на следующего Архива. И потому я копил знания, не брезгуя никакими средствами.

Мерлин на миг замолчал.

Не для того, чтобы увидеть реакцию Оливера, — слова сами застряли у него в горле.

Об этом говорила едва заметная дрожь, пробежавшая по всегда спокойному лицу.

— Я думал, что же является величайшим знанием в мире. И довольно быстро нашёл ответ… Человек.

Мерлин, до этого державшийся на расстоянии, шагнул вперёд.

— Потому что человек — величайшее творение бога. И потому что, изучив это творение, маги смогут вырваться из проклятия старения и круга смерти, о чём они всегда мечтали, и копить бесконечную силу и знание.

Мерлин сделал ещё шаг.

— Определив цель, я сразу приступил к исследованиям. Денег и влияния у меня было достаточно. Прежде всего, чтобы полностью понять устройство человека, я решил подвергнуть тщательному вскрытию всех без разбора — мужчин и женщин, стариков и детей. Живьём. До последнего сосуда, до последнего мышечного волокна, до костной крошки.

Мерлин сделал ещё шаг.

— Затем, чтобы понять реакции человеческого тела, я вводил в него всевозможные болезни, яды и посторонние вещества. Я считал, что для создания совершенного существа это тоже необходимо.

Мерлин сделал ещё шаг.

— Знания копились, и вместе с ними росла моя гордыня. Потом мне пришло в голову, что я хочу создать человека. Мне казалось, что это выгоднее, чем чинить и поддерживать изношенное тело. А главное — если бы я сумел создать человека, это был бы подвиг, равный божественному. Поэтому я использовал как подопытных и беременных женщин, и детей у них в утробе, и новорождённых младенцев.

Мерлин сделал ещё шаг.

— Но вскоре я понял, что и этого мало. Тело — лишь сосуд, а важнее содержимое, то есть душа. И тогда я начал ставить опыты и над душой. Насколько сильное воздействие нужно, чтобы душа откликнулась и изменилась? Стала сильнее? Разрушилась? И если разрушится — можно ли будет это использовать?

Мерлин сделал ещё шаг.

— Ради этого я собирал новых подопытных. Невинных людей — с обычными семьями, друзьями, возлюбленными. Я думал: раз это столь заурядные людишки, будет даже значимо, если они станут удобрением для прогресса человечества. И, надо признать, результатов я добился немалых.

Мерлин сделал ещё шаг.

— И однажды Архив обнаружил мои исследования. Удивительно, но он признал их. Потому что отдал мне то место Архива, по которому я так долго тосковал.

Мерлин сделал ещё шаг.

И остановился. Оливер был уже прямо перед ним.

— Ты знаешь, как передаётся Архив?

Оливер молчал.

Но Мерлин продолжил, не обращая внимания.

— Достаточно просто соприкоснуться телом, и чтобы Архив изъявил волю. Тогда, хочешь ты того или нет, в человека вселяется необъятное знание Архива.

Мерлин опустился на одно колено, выравнивая взгляд с Оливером.

— Это очень странный опыт. Когда знание входит прямо в голову. И вместе с тем мучительный. Потому что это знание, необъятное, как море, вливается в тебя без всякого фильтра. Если что-то пойдёт не так, мозг просто не выдержит нагрузки. Быть может, Архивами каждой эпохи становились величайшие маги именно потому, что никто слабее этого бы не вынес. Забавно, правда?

Мерлин попытался пошутить, но Оливер не отреагировал.

Он лишь слушал.

— Конечно, даже это меня радовало. Ради своей цели я считал подобную боль пустяком. Более того, она казалась мне сладкой. Архив, передавший мне все свои знания, сказал тогда то же самое: для меня это ерунда, настоящая боль придёт позже. И это было правдой.

Мерлин взял Оливера за оба рукава.

— Потому что, когда прошла радость от того, что я стал Архивом, и восхищение этим безмерным знанием, я вдруг понял: те люди, которых я приносил в жертву ради знания, были такими же людьми, как я. Это рассказали мне сами знания — бесчисленные знания.

Руки Мерлина задрожали. Чувствовалась мелкая дрожь.

— Я понял, что не видел в них людей не потому, что был выше их, а потому, что был попросту глуп. Только тогда я понял, почему Архивы не нумеруют свои поколения и почему столь многие из них кончают жизнь самоубийством. Они не хотели, чтобы о них помнили. Потому что были преступниками.

Руки Мерлина дрожали всё сильнее, и вместе с ними дрожал голос.

Голос Мерлина, всегда спокойный и твёрдый, впервые зазвучал по-настоящему старчески.

Голос человека, в котором иссякли силы и накопилось слишком много сожаления.

Мерлин попросил — нет, взмолился.

— Знаешь, почему Архивы такие преступники? …Пожалуйста, спроси.

— …Почему?

— Потому что иначе этого бремени не вынести. Невозможно вынести предначертанный конец — судьбу конца, который придёт из-за самой природы человека. Если не носить в себе хотя бы чувства греха, не выстоять.

Мерлин признался.

Он открыл истинную миссию Архива.

Она состояла в том, чтобы быть наблюдателем предначертанного конца. И чтобы нести это бремя, недостаточно одной лишь ответственности — нужно чувство вины, которое стоит выше неё.

Нести это бремя и так смывать собственный грех. Иначе не выдержать.

— Смешно, правда? Для исполнения важнейшего долга нужна не ответственность и не чувство миссии, а чувство вины… Быть может, первый Архив это понимал. Понимал, что, стоя лицом к лицу с концом, который может прийти когда угодно, сохранить рассудок легче не за счёт долга, а за счёт вины. По крайней мере, с той жалкой волей, что отпущена человеку.

Мерлин убрал заметно дрожащие руки и провёл ладонями по лицу. Послышались звуки, которых раньше Оливер от него не слышал.

Будто кто-то вытер лицо и выровнял дыхание.

Голова была опущена, и толком разглядеть было нельзя.

Некоторое время Мерлин оставался в таком положении, а затем, дыша уже ровнее, заговорил снова.

— Я сбежал… Став Архивом, я сбежал из Башни магии. Надеясь, что конец не придёт в моё время. Потому что конец будет судить меня, грешного, и столь же грешное человечество. Я сбежал. Потому что ничего не мог сделать…

Мерлин поднял голову.

Глаза у него были красные от прилившей крови, лицо пылало.

И он сказал:

— А потом я встретил тебя.