Монахини (3)

Священники, паладины и монахини.

И эти три сословия втайне нередко сравнивали с частями человеческого тела.

Голова, руки и ноги.

Кто первым придумал это сравнение, было неизвестно, но точнее и не скажешь.

Священники, как голова, отдавали приказы с самой вершины.

Паладины, как руки, исполняли их на среднем уровне.

Тогда почему монахинь сравнивали с ногами?

— Я так не считаю.

Иоанна сказала это, шагая по подземному проходу вслед за сестрой Деллой.

Сестра Делла, шедшая под охраной паладинов, на миг запнулась от её слов.

—...Правда?

— Да.

Иоанна ответила с серьёзным лицом, всем видом показывая, что говорит искренне.

И в самом деле, она никогда не считала монахинь чем-то ничтожным.

Наоборот, она уважала их совсем не так, как священников и паладинов. В каком-то смысле ей даже казалось, что они достойнее.

И неудивительно. Именно монахини по-настоящему исполняли волю Отца.

Дарили любовь ближним, поддерживали раненых, помогали упавшим подняться на ноги. Они собственным телом воплощали любовь бога.

Если смотреть с этой точки зрения, то священникам и паладинам до подлинного следования божьей воле всё же чего-то недоставало.

Это, возможно, и было оправданием, но особенности их службы порой вынуждали делать то, что противоречило учению. А значит, неизбежно приходилось поступать вразрез с наставлениями бога.

И Иоанна сама не была исключением.

Именно поэтому она и почитала монахинь по-особому, не так, как священников и паладинов.

Пусть их труд и не бросался в глаза, именно они несли любовь бога людям, стоявшим в самом низу.

Поняв, что слова Иоанны искренни, монахиня улыбнулась.

— Спасибо. Мне правда очень приятно слышать такое от паладина. М-м... Если это не будет дерзостью, можно задать Вам один вопрос?

— Спрашивайте.

— Вы знаете, чем обычно занимаются монахини?

— Да, знаю.

Несмотря на внезапность вопроса, Иоанна кивнула.

— Дел у них слишком много, чтобы перечислить всё по порядку, но самое главное — помогать нуждающимся. Они сами идут к тем, кому нужна помощь, не делая различий между трущобами и полем боя.

Словно доказывая, что её уважение к монахиням — не пустые слова, Иоанна назвала самую суть.

И правда, главная роль монахинь заключалась в том, чтобы заботиться о низших слоях общества, которые нуждались в помощи.

Будь то приюты, трущобы или поля сражений — место не имело значения. Как не имело значения и то, кто перед ними: нищий, бродяга, сирота, вдова или преступник.

И помощь эта была самой разной: от раздачи хлеба до лечения, от утешения у смертного одра до простого присутствия рядом.

На первый взгляд это могло показаться чем-то мелким и незначительным, однако Иоанна знала: именно это служение и было величайшей силой Церкви Патер.

И не только в догматическом смысле, как распространение воли бога, но и вполне в практическом.

Потому что именно монахини брали на себя тот минимум заботы о низших слоях общества, который вообще-то должно было обеспечивать государство.

Достаточно было монахиням уйти — и любое правительство сразу ощущало немалое бремя. Это и служило доказательством.

В этом смысле сравнение было поистине блестящим.

То, что монахинь называли ногами.

Они ниже всех частей тела, на них больше всего пыли и грязи, ими обычно пренебрегают, потому что они кажутся чем-то само собой разумеющимся. Но без ног человек не может даже стоять.

— Вы хорошо осведомлены.

— Потому что я их уважаю.

Иоанна ответила всё тем же ровным тоном.

Сестра Делла снова слегка обернулась и улыбнулась, но на этот раз улыбка была уже иной.

Из неё исчезла прежняя жёсткость, она стала естественнее.

С этой новой, более живой улыбкой Делла продолжила:

— Мне правда радостно это слышать. Ко мне редко относятся с таким уважением.

— Простите?

— С уважением и благодарностью.

— Не может быть. И паладины, и священники всегда благодарны монахиням за их самоотверженность.

— Ах, конечно. В мыслях и на словах — да. Но в поступках этого не видно, и это тоже правда.

— В поступках?

— Да, в поступках. К примеру, вместо того чтобы улучшить тяжёлые условия, в которых живём мы, монахини, нас раз за разом отправляют на новые места служения. В опасные, бесплодные места. Без малейшего обсуждения, в одностороннем порядке, прикрываясь словом «долг»... Знаете, почему я вообще начала так думать?

—...Нет.

— После того как услышала, что мои подруги, которые приняли постриг вместе со мной, погибли на войне. Тогда я и задумалась: если нам так благодарны, почему же нас совсем не щадят?

Иоанна промолчала.

— Позже я узнала, что погибшие сестры даже отправляли просьбу о спасении. Писали, что еда у них совсем кончилась, лекарств и бинтов для раненых больше не осталось и сделать они ничего не могут. Что вражеская армия готовится начать обстрел. И потому умоляли спасти их.

Иоанна молчала.

Иоанна снова промолчала.

Но теперь это молчание было иного рода.

Если прежде она молчала, чтобы слушать, то теперь — от стыда, потому что не могла сказать в ответ ничего.

Будь она прежней, наверняка и сама отделалась бы пустыми словами о божьей воле. Но сейчас уже не могла.

«Кажется, я хотя бы немного понимаю, что она чувствует».

—...Простите. Мне нечего Вам сказать. Примите мои соболезнования о Ваших подругах.

Сестра Делла покачала головой, давая понять, что всё в порядке.

— Спасибо. Только не поймите меня неправильно. Я не жалею о том, что стала монахиней. Да, раньше я была сильно разочарована, но теперь — нет. Совсем нет. Став монахиней, я узнала правду о мире и узнала истинную волю бога. Такое чувство, будто я впервые в жизни открыла глаза, которые были закрыты всю жизнь.

Иоанна едва заметно вздрогнула — так, что никто этого не увидел.

Именно поэтому она с самого начала и пошла за монахиней, убившей паладина из Инспектората.

Мол, она встретила истинного принца.

Мол, узнала правду о мире.

Мол, познала истинную волю бога.

Для паладина каждое из этих заявлений было слишком серьёзным, чтобы просто пропустить мимо ушей.

Это звучало как слова какой-то сектантки-фанатички. Или чего-то ещё хуже.

Поэтому Иоанна и притворилась, будто согласна с убеждениями монахини, и послушно пошла за ней.

Возможно, Святое государство сейчас и правда оказалось под чудовищной угрозой.

Этот город, где находились Оливер и его младшие. Этого она допустить не могла.

Монахиня внезапно остановилась.

И вместе с ней остановились и паладины, сопровождавшие её, и Иоанна, шедшая в кольце этих паладинов.

— Похоже, Вы всё-таки не можете до конца согласиться с моими словами.

Монахиня резко обернулась и сказала это в лоб.

Точно угадала, что творится у Иоанны внутри, словно читала её мысли.

Иоанна инстинктивно поняла: дешёвой ложью здесь не отделаться.

Поэтому решила идти напролом.

Пусть это и был мир, где ложь давно считалась добродетелью, истина всё равно оставалась силой, что сильнее всего на свете.

— Если говорить откровенно, то да. Слишком многое из того, что Вы говорите, мне непонятно. А раз я этого не понимаю, мне трудно и сочувствовать.

— И всё же Вы покорно пошли за мной.

— Потому что мне было любопытно.

— Хи-хи. Вы говорите совсем как кое-кто.

Иоанна снова вздрогнула.

Потому что, едва произнеся эти слова, сама вспомнила одного человека.

Безрассудного тёмного мага, который из одного только любопытства не убил паладина, пришедшего его схватить, а взял в плен и даже заговорил с ней.

И ещё больше поражало то, что монахиня смотрела на вещи почти так же, как и она.

Любопытство вспыхнуло ещё сильнее.

— Я хочу кое-что спросить. Вы ответите?

Иоанна перестала прощупывать почву и решила столкнуться с ней лицом к лицу.

Судя по всему, монахиню такая реакция только обрадовала.

— Разумеется. Я и сама не хочу требовать безусловного понимания и согласия, ничего не объяснив. Вот это и было бы настоящим обманом.

В её ответе звучало чувство.

Иоанна открыла рот:

— Что именно Вы называете той самой правдой о мире, которую узнали?

— То, что этот мир насквозь искажён. Вам никогда вдруг не казалось, что что-то здесь не так? Например, что человечество живёт в золотой век, а голодных и больных почему-то слишком много. Даже больше, чем прежде.

Иоанна промолчала.

Потому что когда-то и сама думала о том же.

Когда она стала полноправным паладином, получила задание и впервые покинула этот город ради другого, именно тогда эта мысль и пришла к ней.

Фабрик и богачей там было множество.

Но тех, кого выбросили на обочину, — ещё больше.

Тех, кто, сколько бы ни работал, всё равно голодал, заболевал и в конце концов становился никому не нужен.

— Я думала об этом бессчётное количество раз. Наверное, потому, что слишком часто встречалась с такими людьми лицом к лицу. Я никак не могла понять: если мир настолько изобилен, почему в нём так много бедных? Почему, прикрываясь именем бога, одни страны вторгаются в другие и ставят на колени таких же детей бога? Почему на поле боя плоть раненых гниёт прямо заживо, а офицеры крадут лекарства и набивают себе брюхо? Куда ни посмотри — одно сплошное непостижимое безумие.

Сестра Делла, вспоминая всё, что видела и пережила во множестве мест, перечисляла один вопрос за другим.

Иоанна понимала: речь идёт не об одной отдельной проблеме, а о неправде всего мира.

О несправедливости, которую невозможно понять, невозможно принять и невозможно разрешить, — о застоявшейся несправедливости.

— И тогда кто-то дал мне ответ. Объяснил, почему происходят все эти вещи, которые невозможно понять.

—...

— Потому что этот мир осквернён человеческими грехами. Настолько, что самоочищение уже невозможно.

— «Самоочищение невозможно»... В этих словах слишком явно слышатся Ваши личные мысли и чувства.

— Не стану отрицать. Но это всё равно правда. Разве Вам самой такая мысль ни разу не приходила в голову? Ни разу?

—...И какое отношение эта правда, которую Вы узнали, имеет к истинной воле бога?

— Ха-ха-ха. Вы уходите от ответа. Но вопрос хороший. Разумеется, самое прямое. Если люди осквернили этот прекрасный мир, созданный богом, то чего, по-вашему, по-настоящему желает бог?

«Конец света».

Именно это слово всплыло у Иоанны в голове в ответ на вопрос монахини.

Если вещь испорчена до такой степени, что её уже нельзя починить, один из выходов — заменить её новой. Правда, при этом старая вещь неизбежно отправляется на выброс.

— Тогда задам последний вопрос.

— Спрашивайте. Что именно Вас интересует? Хотите знать, откуда мне известно, что это и есть подлинная воля бога? Или как именно она будет осуществлена? Я с радостью отвечу на всё. Вам ведь отведена большая роль.

— В эту волю бога входит и Оливер?

Не зная, какая беда может обрушиться на Святое государство, Иоанна спросила именно об Оливере.

Потому что это и было самым важным.

— Хи-хи, какой неожиданный вопрос. И к тому же странный... Зачем спрашивать о том, что Вам уже известно? Вы ведь и сами уже знаете правду об этом мире — через вестника бога, не так ли?

Сказала монахиня.

Тем самым повторив слово в слово то, что когда-то говорил Сгоревший.

И тогда Иоанна ответила:

— Да, знаю.

Одновременно с этим она украдкой вложила силу священного искусства в зажатый в ладони осколок наручников.

На её руке вспыхнул тёплый, но ослепительно мощный свет. Затем в свете проступил каркас, и он принял форму булавы.

— Но он всего лишь человек по имени Оливер.

Поняв, что Иоанна сделала свой выбор, паладины как один выхватили клинки, пропитанные священным искусством, и ударили в её сторону.

Чжа-жа-жа-дзан!!

Несколько клинков, рассекая воздух, рванулись к Иоанне. Мгновение спустя грянул оглушительный лязг стали о сталь, и в воздух брызнули бесчисленные осколки металла.

Булава, созданная Иоанной с помощью священного искусства, разнесла в щепы клинки, обрушившиеся на неё со всех сторон.

Но паладины не отступили. Подняв щиты, они вновь преградили ей путь.

Так, как их учили всю жизнь.

И Иоанна — тоже так, как её учили всю жизнь, — взмахнула булавой и разнесла в стороны преграду перед собой.

Между ней и сестрой Деллой больше никого не осталось.

Иоанна тут же рванулась вперёд, сблизилась с монахиней и обрушила на неё булаву.

Тук!

Монахиня голой рукой разбила её.

Булаву, созданную священным искусством, которое называют силой, переданной богом.

Нет — больше того.

Потому что даже священное искусство, которым была наполнена сама Иоанна, исчезло.

И с изумлением она увидела, что сила, которой владела она, теперь сияет в ладони монахини.

— Вы даже не удивлены?

Монахиня, словно смакуя это, произнесла, глядя на отнятое у Иоанны священное искусство.

— Обычно все удивляются. Когда у них так беспомощно отнимают силу, которую якобы дал бог. Хе-хе... До чего же глупо. Ведь это вовсе не сила, дарованная богом. Вы ведь тоже это знаете?

В этот миг Иоанна, рухнувшая после того, как у неё отняли священное искусство, поднялась на ноги.

Теперь она была просто обычной женщиной.

— Ты... похожа.

—...Что?

— Если присмотреться, ты похожа на тех священников, которые возомнили себя богами.

— Ха-ха... Ах ты, сука.