Самый темный момент (2)
«Что это?.. Что это за незнакомое и в то же время ясное чувство?
Неужели мир… мир изначально был таким тёмным?
Неужели мир изначально был таким маленьким?
Неужели свет… был так слаб?
Таким ничтожным?..
Раньше всё было не так…
Нет… Свет…
Изначально свет…
Свет…
А…»
…
…
…
***
Совершенно побелевшие волосы.
Ещё сильнее почерневшие глаза.
Юное лицо ребёнка, открывшееся из-под разорванной кожаной маски.
При виде этого неописуемого зрелища все умолкли.
Солдаты, маги, паладины, жрецы, короли. Даже деревья, травинки и песчинки, из которых состоял лес, — всё будто бы молчало, не смея помешать этому мгновению.
Слышался только пустой смех.
И потому этот смех звучал страшнее любой тишины, страшнее любого проклятия.
Когда смех стих, послышался чей-то голос.
— Вот как. С самого начала я…
Но расслышали смысл этих слов лишь немногие.
Потому что все смотрели на Оливера.
Оливер, всё ещё в разорванной кожаной маске, повернул голову в сторону, откуда доносился смех.
Повернувшись, он поднял сожжённую правую руку.
И вытянул указательный палец.
На кончике этого пальца был Крысолов.
[Отрицание]
Оливер произнёс это, обращаясь к Крысолову, который что-то говорил.
В ответ Крысолов закрыл глаза, крепко сжал флейту у груди, и лёгкий ветерок скользнул по нему.
Вперёд. Вперёд. Вперёд…
В тот же миг спутники Оливера, солдаты, маги, паладины, короли, жрецы и даже мертвецы — все, не меняясь в лице, не издавая ни звука, застыли и в тихом, неподвижном ужасе поразились сильнее, чем кто-либо на свете.
Потому что Крысолов исчез, словно распался в пыль… Нет, не оставив даже пыли.
“…”
Словно пепел, унесённый ветром, словно буквы, стёртые ластиком, Крысолов исчез.
Зрелище до крайности нереальное, невозможное даже для тех, кто видел его своими глазами.
Но одно можно было понять инстинктивно.
Это не была обычная атака.
Это было не нападение, а приговор.
И это не было убийством.
Это было не убийство, а в буквальном смысле отрицание.
Отрицание самого существования Крысолова.
Никто не знал почему, но все, кто находился здесь, — вне зависимости от положения, личных достижений, силы, даже от того, живы они или мертвы, — инстинктивно поняли:
стоящее перед ними существо только что отвергло само существование Крысолова.
Совершило то, во что невозможно поверить и чего невозможно понять.
Но это коснулось не одного лишь Крысолова.
К несчастью, все бесчисленные люди, стоявшие по прямой за Крысоловом — в направлении пальца Оливера и в сторону, куда прошёл ветерок, — тоже исчезали, как и Крысолов, не оставляя даже пыли.
Лишь потому, что оказались там.
Их заодно с Крысоловом причислили к одному ряду, и само их существование было отрицано — потому они и исчезли.
Довольно… Нет, абсолютно несправедливый и односторонний акт.
Но ни один из людей и ни один из мертвецов, видевших это, не смог ни возмутиться, ни пожаловаться.
Им этого не позволили.
Более того, они, словно фигуры на фотографии, не могли, стоя на месте, ни дрожать от страха, ни плакать.
Этого им тоже не позволили.
Им было дозволено лишь одно — находиться здесь.
И потому бесчисленные люди и мертвецы, окружавшие Оливера, просто стояли неподвижно, будто изначально здесь и стояли.
Как украшения.
Как статуи.
Как деревья.
Время текло так, будто минули тысячелетия, и Оливер, глядевший туда, где только что был Крысолов, взялся за кожаную маску на лице.
С треском.
Оливер сорвал разорванную кожаную маску и бросил её на землю, затем медленно, очень медленно повернул голову и осмотрелся.
И в тот же миг люди и мертвецы, до этого стоявшие неподвижно, словно запечатлённые на снимке, все как один, будто зачарованные, начали склонять головы и кланяться.
— А, а… А-а-а…
Первыми на колени опустились мертвецы, сотни лет скитавшиеся по лесу и терпевшие муки.
Ни живые ни мёртвые, с телами, шатающимися, как у зомби, с телами, смешанными со зверями и деревьями, они, насколько только могли, соблюдая почтение, поклонились Оливеру.
Колени, лбы, лица, руки — всё это отчаянно прижималось к сырой земле.
Живые ничем не отличались.
— У-у-у-у…
Солдаты, услышавшие мелодию музыкантов, призванных Крысоловом, ослепшие, оглохшие и лишившиеся даже способности говорить, всё же чувствовали само присутствие Оливера и кланялись ему отчаяннее всех.
Кто-то опускался на оба колена, упирался ладонями в землю и вдавливал в неё лоб.
А кто-то и вовсе прижимал к земле всё тело, поднимая ладони к небу и кланяясь так, словно поклонялся божеству.
Будто само их тело говорило, насколько велико существо перед ними и насколько ничтожны они сами.
Маги, дрожавшие как в лихорадке, ничем не отличались.
— …А-а.
Паладины тоже.
— …
Паладины, поклявшиеся преклонять колени только перед Отцом, как и в тот день, когда приносили обет, чтобы стать паладинами, касались доспехами земли, опускались на одно колено и произносили молитву, смысла которой сами не понимали.
Не по велению разума, а по приказу тела.
И эта молитва, словно зараза, переходила из уст в уста среди кланявшихся и вскоре тихо наполнила собой лес.
Зрелище это было одновременно в высшей степени священным и нечестивым, благоговейным и святотатственным.
И среди этого священного и нечестивого, благоговейного и святотатственного зрелища Оливер продолжал осматриваться.
Будто что-то искал.
Будто что-то разглядывал.
Будто чем-то любовался.
Будто что-то оценивал.
Когда его взгляд медленно обошёл всё вокруг, на его лице, похожем на маску, проступило пусть и едва заметное, но вполне отчётливое чувство.
Это было недоумение.
Как у взрослого, который снова увидел старую, обветшалую игрушку, которую в детстве считал сокровищем, — и не понимает, почему вообще дорожил такой вещью.
Хотя лицо Оливера почти не изменилось, все могли понять, что это за чувство.
И это недоумение перешло в действие.
Оливер, до того стоявший неподвижно, сделал шаг.
…!
Всего один шаг — но воздух вокруг стал тяжёлым, как свинец.
И не в переносном смысле. Он на самом деле стал тяжёлым, будто чьё-то невидимое тело давило на людей сверху.
И так — с каждым шагом Оливера.
— Кхр…!!
Доказательством тому было то, что у людей кровь хлынула изо рта, глаз, носа и ушей.
Будто они были водяными пузырями, готовыми лопнуть в любой миг.
Но Оливер, ничуть не смущаясь, продолжал идти.
…!!
………!!!
…………!!!!!
………………!!!!!
Пусть внутренности сминались, кровь шла горлом, глаза лопались, а тела плющило — Оливер, не обращая на это внимания, шаг за шагом продолжал идти.
И остановился.
Перед ним всё ещё стояли короли центрального континента и кардинал-священник.
Разница была лишь в одном: короли не могли опуститься на колени, потому что их тела окаменели, а кардинал-священник не опустился на колени, потому что не захотел.
Потому что он был кардиналом-священником.
Пусть, столкнувшись с эсхатологией, он утратил веру, а, столкнувшись с грязью мира, утратил убеждения и из-за этого вынашивал нечестивую мысль искусственно исказить сам ход конца света, — Родерик всё же был кардиналом-священником, стоящим сразу под понтификом и охраняющим порядок мира.
Потому он и не опустился на колени.
Это была его последняя совесть и последняя гордость.
И потому, как бы ни хотел Родерик немедленно пасть ниц и молить о милосердии, он этого не сделал.
Но, в отличие от Родерика, у которого ещё оставалась собственная воля, короли, тела которых окоченели, пока они дрейфовали в бесконечном страхе, при приближении самого источника этого ужаса забыли и о достоинстве королей, и о гордости, и о самолюбии — и, истекая влагой из глаз, носа и рта, распростёрлись у ног Оливера, бия ему поклоны.
— Б, б, б, боже…
— А-а-а-а-а-а…
— БожеБожеБожеБожеБоже.
Они, точно так же как мертвецы, простые солдаты, походные маги, тренировавшиеся всю жизнь, и паладины, служившие всю жизнь, вжимали лица в землю, били поклоны перед Оливером и почитали его как бога.
А Оливер обходился с ними одинаково и даже взгляда на них не бросал.
Как на придорожные камешки и муравьёв.
Потому что они и правда были как камни и муравьи.
Настолько слабыми и ничтожными…
И потому взгляд Оливера обратился к свету, что был сравнительно менее слабым.
К крупному мужчине, который, истекая кровью из глаз, носа, рта и ушей, по собственной воле отказывался опускаться на колени.
Оливер поднял ногу.
Хруст.
И шагнул.
Солдат, лежавший там, куда ступил Оливер, стал багровым пятном.
Его звали Йонас.
Он был сыном одной старухи, мужем одной женщины и отцом троих детей.
Хруст.
Оливер снова поднял ногу и шагнул.
Один походный маг стал багровым пятном.
Его звали Макс.
Глава старинного магического рода центрального континента, человек, мечтавший возродить магию в центральной части материка.
Оливер снова поднял ногу и шагнул.
Один паладин стал багровым пятном.
Его звали Давид.
Он вырос в маленькой деревне и, увидев монахинь, которые помогали им, решил стать паладином. Он был гордостью и надеждой своей деревни.
Оливер снова поднял ногу и шагнул.
Хруст. Хруст. Хруст. Хруст.
И каждый раз Вернер, Армин, Билли, Бертоло и другие становились багровыми пятнами, а затем эти багровые пятна сливались в одно, превращаясь в красную ковровую дорожку.
— Э-э…
Кто-то простонал. В этом стоне были страх и скорбь.
Но это не было ни страшным, ни печальным.
Просто для них срок пришёл чуть раньше.
Не более чем что-то вроде слишком раннего обеда.
— А-а…
И короли не были исключением.
В глазах Оливера все были одинаковы.
Хруст.
Превратив в красную дорожку даже короля одной страны, Оливер остановился перед кардиналом-священником.
Кардинал-священник стоял, отчаянно держась на ногах, истекая кровью, такой алой, что она казалась уже чёрной.
По тому, как дрожали его ноги, было ясно: долго он не продержится.
Но для Оливера это не имело значения.
Какие бы усилия ни прилагал кардинал-священник и какую бы волю ни проявлял, для Оливера в этом не было особой разницы.
Важно было само действие.
Оливер посмотрел на кардинала-священника пугающе пустыми глазами.
Медленно…
Глядя на него, Оливер медленно поднял руку.
И в тот миг, когда эта рука уже почти коснулась кардинала-священника—
— Оливер!!
Кто-то позвал Оливера.
Это была паладин Иоанна.
***
— Оливер!!
Крикнула Иоанна.
Не по мысли и не по воле.
По инстинкту.
По инстинкту, который говорил: Оливера нужно остановить.
В тот миг, когда Иоанна крикнула, на неё обрушилось давление, словно все взгляды мира разом впились в неё.
Такое давление, от которого уже просто стоя на месте хотелось изрыгнуть всё из себя, а дыхание вязко застревало в груди.
Но в сравнении со взглядом Оливера это было ничто.
Когда Оливер повернул голову и посмотрел на Иоанну, её накрыло чувство, будто мир остановился, а вместе с ним — тишина, в которой будто умерли все звуки.
Ей нестерпимо захотелось тут же опуститься на колени и вдавить голову в землю.
Но Иоанна, стискивая зубы, изо всех сил старалась отрицать это желание.
Потому что…
Потому что Оливер, тот Оливер, которого она знала, не пожелал бы такого.
Это не может быть его истинным обликом.
Оливер. Тот Оливер…
— А.
Пока Иоанна пыталась взять себя в руки и молилась богу о силе и мужестве, Оливер уже оказался прямо перед ней.
Он лишь слегка поднял одну ногу и ступил — и без всякого предвестия, без единого звука оказался у неё перед лицом.
Будто физическое расстояние не имело к нему никакого отношения.
Оливер смотрел на Иоанну пустыми глазами.
«О боже…»
Эти глаза были похожи на прежние глаза Оливера — и вместе с тем были совсем другими.
Прежде его взгляд тоже казался пустым, но в нём определённо жили любопытство и надежда — желание отыскать человеческую красоту.
Теперь же в этих глазах было только чувство, с которым смотрят на нечто ничтожное, и недоумение по поводу самого себя, когда-то удержанного подобной мелочью.
И тут это произошло.
Глаза Оливера, будто пронизывавшие саму душу Иоанны, чуть сместились в сторону.
Иоанна поняла, на что он посмотрел.
На того, кто стоял рядом с ней, — на её младшего брата или сестру.
Чуть дрогнувший уголок губ Оливера.
И одновременно с этим — движение его руки.
Иоанна и её младший брат или сестра стояли, не в силах шевельнуть даже пальцем.
И в тот миг, когда Оливер протянул руку—
Вспышка.
Между Оливером и Иоанной вспыхнул ослепительно-белый свет, и кто-то встал перед ней, преградив путь.
— …Вот, значит, как всё обернулось.
Это был Мерлин, с головы до ног покрытый пылью.