Монахини (6)

Под Святым государством оказалось куда больше подземных ходов, чем можно было подумать.

Это были тайные проходы, созданные ещё в те времена, когда Патер-церковь подвергалась гонениям.

Немало людей в Святом государстве знали об их существовании, а ещё больше — знали точное расположение и маршруты.

Арман и Родерик, вошедшие в подземелье двумя разными группами, относились как раз ко вторым.

— На всякий случай всё разузнали, конечно. Но кто бы подумал, что этим и правда придётся воспользоваться. Печально.

Из устройства связи, которое дал Мерлин, донёсся сокрушённый голос Родерика.

Если честно, Арман чувствовал то же самое.

Да, на случай совсем уж крайней беды они потратили время и силы, чтобы изучить подземные ходы Святого государства, но, если честно, Арман ни разу не надеялся, что ими придётся воспользоваться.

Если человек уровня кардинала вынужден идти такими тайными тропами, это означало только одно: со Святым государством стряслась большая беда.

Лучше всего было бы, если бы нужда в них так и не возникла.

Но желания желаниями, а беда всё-таки пришла.

Доказательством тому были паладины и сервенты, присягнувшие Патер-церкви и преградившие кардиналу путь.

— Чушь! Мы верны не культу, а Отцу Небесному...

Ба-бах!

Сервент с пулемётом крестообразной формы упёрся в узком проходе и уже наращивал плотность огня, когда Арман выстрелил бронебойным патроном и разнёс пулемёт.

Перегретый от стрельбы на пределе пулемёт взорвался, и голос сервента утонул в этом взрыве, а вокруг взметнулись пламя и искры.

Огонь прекратился.

Арман, закованный в броню с головы до ног, рванулся вперёд.

И тут сквозь дым от взрыва пулемёта точно в него метнулся жёлтый росчерк клинка.

Лязг!

Засада была безупречной, но Арман успел покрыть дробовик, из которого только что стрелял, священным искусством и отбить удар.

Клинок столкнулся с дробовиком, брызнули искры.

И сразу же Арман двинул длинный меч в другой руке и снизу вверх вогнал его в живот напавшему паладину.

Клинок вошёл глубоко, будто раскалённый нож в масло.

Но—

Паладин, даже пронзённый насквозь, схватил Армана за руку и сковал его движения.

Он следовал боевому уставу паладинов: даже получив смертельную рану, не умирать сразу, а задержать противника и помочь союзникам победить.

Его обучили на совесть.

«Тогда следующим будет...»

Арман спокойно поднял взгляд.

К нему, чья рука была схвачена, уже мчались паладины и сервенты, покрытые священным искусством.

Именно так и должны были сражаться паладины, у которых жизнь и смерть решались за десятую долю секунды.

Пронзённый мечом паладин как минимум секунду его не отпустит.

Но это было не страшно.

Арман пришёл не один.

Сверкнуло.

Грохнуло.

Сопровождавшие Армана паладины тотчас подоспели следом и, рубя длинными мечами и обрушивая молоты, преградили путь атакующим паладинам.

Арман воспользовался этим мгновением, выдернул меч и швырнул насаженного на него паладина вперёд.

Паладины и сервенты, на которых рухнуло тело их союзника, на миг замешкались.

И в этот миг Арман оттолкнулся от земли, одним рывком врезался в самый центр строя и начал рубить мешавших паладинов и сервентов мечом, а дробовиком проделывать в их телах дыры.

Один за другим паладины и сервенты валились на пол.

— Фух...

Арман перевёл дыхание посреди груды тел.

Тело уже не слушалось так, как раньше.

И дело было не только в том, что он ушёл с передовой.

Он попросту состарился.

Ему казалось, что он достаточно за собой следил, но всё равно не сумел вырваться из закона старения, установленного Богом.

Как человеку, служащему Богу, ему не пристало на это роптать, но тревога всё же оставалась.

Такими темпами он не мог поручиться, что успеет вовремя добраться до центра монастыря.

На всякий случай он оставил себе подстраховку, но полагаться только на неё было нельзя.

— Проклятье...

Послышалось тихое ругательство.

Его вырвал один из паладинов, пришедших вместе с Арманом. Он смотрел на павших паладинов и немалое число сервентов пустым, потерянным взглядом.

Во время задания, да ещё и когда Священная курия, возможно, находилась на грани катастрофы, это было неподобающим поведением.

Но, если честно, Арману не хотелось его винить.

Пусть ты и паладин, убивать других паладинов и сервентов, которые им помогают, — тяжело.

А если это не проступок нескольких отдельных людей, а нечто организованное, — тем более.

Такую ситуацию без натяжки можно было назвать трагедией.

Но вместе с тем она служила доказательством и другого: Патер-церковь давно гнила изнутри.

Побочный эффект политики, заставлявшей монахинь приносить себя в жертву, наконец всплыл на поверхность.

Поздно теперь было говорить такие вещи, и всё же Арман подумал лишь одно: просто пришло время.

Такова судьба любой консервативной организации с жёсткой иерархией.

С виду она кажется устойчивой, но в местах, которых никто не видит, недовольство слоями копится, пока не прорвётся наружу.

Неизбежная болезненная встряска, которую всё равно однажды пришлось бы пережить.

Впрочем, человеку, который всё это понимал и всё же ничего не смог сделать, говорить об этом было не с руки.

У-у-у-у...

У-у-у-у...

Завибрировало устройство связи.

Это был прибор, который дал Архив Мерлин, и по странному совпадению на связь вышел именно он.

Стоило Арману принять вызов, как раздался голос Мерлина.

— Ваше Высочество...

— Архив.

Арман поспешно ответил. Сейчас Мерлин был едва ли не единственным человеком, способным рассказать, что творится снаружи.

— Что происходит наверху?

— Из воды, ставшей кровью, выползают лягушки.

Лягушки.

Второе из десяти предзнаменований, являющихся перед нисхождением демона.

Арман молча сглотнул.

В писаниях Патер-церкви говорилось, что именно предзнаменования определяют силу демона, который сойдёт в этот мир, и масштаб бедствия, которое он принесёт.

Даже если брать только случай колониального города Первый Степ на Новом континенте, уже второе предзнаменование привело к тому, что сгорела четверть города.

Всего лишь второе.

Тогда что будет, если появится третье, четвёртое, а может, пятое или даже ещё более поздние предзнаменования?

Даже Арман, кардинал Патер-церкви и канцлер Галлоса, повидавший всякое и не раз принимавший тяжёлые решения, не мог ни легко представить себе такое, ни, тем более, хотел это представлять.

— Демон... уже низошёл?

—...Пока что, скорее всего, нет.

Арман не стал задавать бесполезных вопросов вроде «откуда Вы знаете».

Он не знал всех подробностей, но понимал: об апокалипсисе Архив знает больше, чем сама Патер-церковь.

Поэтому Арман даже не спросил, что делать с тем существом... с Дейвом.

Он и сам не имел ни малейшего понятия, как с ним поступать, да и сейчас всё равно ничего не мог сделать.

Размышления о том, чего сделать нельзя, — всего лишь пустые фантазии.

А Арман не собирался тратить на такое время.

Потому что он был кардиналом.

Пусть падшим, пусть потерпевшим неудачу — всё равно кардиналом.

И потому он сосредоточился на том, что можно сделать прямо сейчас.

На том, чтобы остановить демона.

Собрав паладинов, Арман поспешил дальше.

Предзнаменования уже начались, но, если демон ещё не низошёл, может быть, всё ещё можно было его остановить.

Конечно, то, что в Святом государстве монахини едва не призвали демона своими руками, сделает последствия кошмарно тяжёлыми, но и с этим он как-нибудь...

—...Вот оно как.

На бегу Арман вдруг невольно остановился и пробормотал это, уставившись вперёд.

Дорогу ему преградили высохшие трупы в чёрных монашеских одеяниях и скелеты, от которых остались почти одни волосы.

Арман сразу понял, кто это.

Монахини, похороненные под монастырём.

Монахини, умершие по неясной причине.

— Зомби?..

Сказал один из паладинов, но Арман тут же поправил его:

— Это не обычные зомби.

Трупы и скелеты стояли на двух ногах.

На первый взгляд — да, зомби.

Но это были не просто зомби.

Сила, таившаяся в телах и приводившая их в движение, была похожа на силу чёрной магии и всё же отличалась от неё по самой своей природе.

Нечто более высокое.

И доказательством тому было то, что—

[Святой свет]

Даже применив священное искусство, обладающее абсолютным преимуществом над чёрной магией, он не уничтожил зомби.

Они так и остались стоять на месте.

Раздался сухой стук.

Послышался скрип.

Что бы здесь ни творилось, одно Арман понял точно.

Продвинуться вперёд будет непросто.

И теперь ему оставалось лишь возлагать надежду на Кевина, ученика Архива.

Подумав об этом, Арман ринулся на мёртвых монахинь.

***

Иоанна крикнула всем:

Прекратите молиться немедленно.

Это призыв демона.

Это подвергает опасности всех.

Даже тех, кто сейчас сам проводит этот обряд.

Почему?

Потому что нечто подобное она уже однажды видела собственными глазами.

В заброшенной шахте Первый Степа, на Новом континенте.

Иоанна до сих пор ясно помнила ту картину.

Хонъины, которых было никак не меньше сотни, горели, как поленья, а вокруг них кружили другие, били в барабаны и танцевали.

Они двигались так жутко, словно кто-то схватил их и дёргал, как кукол, — от одного этого зрелища волосы вставали дыбом.

Это было не просто мерзко.

Это было кощунственно.

Но сильнее всего ей запомнилась девочка в самом центре обряда.

Хонъин-девочка с иссохшим лицом и тонкими, как прутья, руками и ногами, но с неестественно вздувшимся животом.

Демон Сгоревший вышел из её чрева и низошёл в этот мир.

Под вопль, будто разорвавший сам мир.

Разумеется, девочка умерла.

И не только она — умерли все хонъины, участвовавшие в обряде.

А может, их постигло даже нечто хуже смерти.

Несомненным было только одно: все, кто жаждал мести настолько, что попытался взять в долг силу демона, встретили в его руках чудовищный конец.

Иоанна закричала об этом во весь голос.

То, что вы делаете сейчас, — не молитва, а кощунственный грех.

И все вы станете для него жертвами.

После этого крика несколько девочек, до того читавших молитву, дрогнули.

И это было естественно.

Все они были всего лишь девочками, которые хотели помочь монахиням, покарать грех и сделать мир хоть немного лучше.

Они вовсе не собирались призывать демона, врага Бога.

Наконец одна из девочек, не выдержав, спросила, правда ли то, что сказала Иоанна.

Монахини попытались было её остановить, но сестра Делла кивнула.

— Да. Это призыв демона. Всё верно.

От этого ответа, которого не ожидал никто, в подземелье монастыря, где до того звучал лишь текст молитвы, на миг воцарилась тишина, а затем по нему, словно трещина, пополз ропот.

И это тоже было совершенно естественно.

Ведь монахиня, служащая Богу, только что призналась, что собирается вызвать демона.

И тогда Делла заговорила снова:

— Но в чём тут проблема?

— Что?..

— Я спросила: почему призвать демона — это проблема?

От этих нелепых слов девочки даже не сразу поняли, что им вообще отвечать.

Настолько это было бессмысленно, что разум попросту не поспевал.

Делла снова открыла рот:

— Позвольте задать вам один вопрос. Бог всеведущ и всемогущ?

— Что? Да... конечно...

Даже в смятении девочки закивали.

Потому что всю жизнь их учили именно этому.

— Но разве это не странно? Тогда как вообще может существовать демон?

— Что?..

— Это ведь простой вопрос. Если существует всеведущий и всемогущий Бог, как может существовать злой демон, который восстаёт против Бога? Разве это не странно?

И правда было странно.

Им никогда не позволяли задаваться такими вопросами, и потому они ни разу всерьёз об этом не думали.

Но стоило сестре Делле вот так прямо указать на это, и странность стала очевидной.

Невозможно было понять, как у Бога — доброго, всеведущего и способного на всё — может быть противник и откуда вообще может взяться зло.

Добрый и всемогущий Бог — и злой демон, восстающий против Него.

Эти две вещи не могли сосуществовать без противоречия.

Вопрос, о котором они раньше не задумывались ни разу в жизни.

Смятение, которое они ещё никогда не испытывали.

И сестра Делла, посеявшая в них это смятение, тут же дала ответ:

— Причина проста. Потому что демон тоже является апостолом Бога.

По девочкам прошла тихая дрожь.

Демон — апостол Бога.

Это звучало так, будто небо и земля перевернулись местами.

Но вместе с тем эти слова могли унять впервые возникшие вопросы и смятение.

Потому что тогда существование демона при всемогущем Боге становилось объяснимым.

— Э-это правда?..

Недоверчиво переспросила одна из девочек.

Всю жизнь её учили совершенно иному.

И Делла, словно желая унять их смятение, ответила тоном, полным уверенности:

— Да. Я сама слышала это от него... Демон тоже апостол Бога, исполняющий Его волю. Как и ангелы. Просто демон приходит не ради того, чтобы спасать добрых людей, а ради того, чтобы карать грешников.

Девочки замолчали.

Её слова действовали.

Делла добила:

— Иными словами, зло — это не демон. Зло — человеческий грех. А мы лишь хотим покарать этот грех и выправить мир.

— Не слушайте её!

Иоанна крикнула и вклинилась между ними.

Делла тут же спросила:

— Вы отрицаете мои слова?

Иоанна не могла.

И вовсе не потому, что Делла дёргала её за волосы.

Иоанна и сама это знала.

Потому что когда-то говорила со Сгоревшим.

Потому что уже поняла: демоны тоже следуют воле Бога.

Пусть это были слова демона, но Иоанна инстинктивно чувствовала: сами его слова были правдой.

И всё же...

— Нельзя молиться! Демон всё равно остаётся демоном! Если обряд и правда удастся, здесь окажутся в опасности все до единого!..

В крике Иоанны звучала неподдельная искренность, и теперь уже не только девочки, но и сами монахини посмотрели на Деллу.

Они спрашивали её глазами: неужели это правда?

— Не тревожьтесь. Госпожа рыцарь не лжёт, но наш случай иной.

Сестра Делла обвела всех глубоким взглядом.

— Мы лишь откликнулись на его просьбу и призвали его. Чтобы он покарал грешников. Чтобы исправил мир.

— Как вы можете столь самонадеянно верить, что суд обойдёт именно вас?!.

Иоанна закричала ещё отчаяннее.

— Неужели вы можете поручиться, что за всю жизнь не совершили ни единого греха?! Неужели вы правда верите, что демоны смотрят на нас теми же глазами, что и мы сами?!.

Она кричала так отчаянно потому, что и сама была грешницей — однажды она отвернулась от маленького, иссохшего, жалкого агнца.

И потому, что сама хоть недолго, но говорила с демоном.

Иоанна искренне сожалела о том, как несправедливо обращались с монахинями на протяжении сотен лет.

Но даже так это было не выходом.

Сколько бы боли и страданий ни пришлось перенести, люди, живущие в одном мире, должны искать решение, а не сталкивать всё в пропасть гибели.

Это было не решением.

Лишь первобытным желанием уничтожить всё, поддавшись ярости и ненависти.

Понимая это, Иоанна из последних сил кричала, пытаясь остановить и девочек, и монахинь.

Потому что слишком ясно знала, что с ними станет.

И ещё — ради младшей сестры, которая была сейчас в этом городе.

И ради Оливера.

— Пожалуйста... мф!..

Но в тот миг, когда Иоанна отчаянно кричала, пытаясь их остановить, что-то зажало ей рот.

Чёрный бархат.

Одна из монахинь, последовавших за сестрой Деллой, ловко заткнула Иоанне рот полосой бархата.

А затем стянула ей не только рот, но и всё тело, заботливо упаковывая её, словно подарок.

— Ммф... мм!..

Когда Иоанну заставили замолчать хотя бы так, колебавшееся настроение улеглось.

Девочки вернулись на свои места.

Монахини тоже.

Два круга вокруг алтаря.

Сестра Делла, как и тогда, когда только привела её сюда, схватила Иоанну за волосы и поволокла прямо к алтарю.

Иоанна попыталась сопротивляться, но, лишившись священного искусства, ничего уже не могла сделать.

Добравшись до алтаря, сложенного из надгробий, сестра Делла подняла Иоанну и положила её сверху.

И в этот миг их взгляды встретились.

В одно короткое мгновение Иоанна спросила у неё глазами:

«Неужели ты и правда пойдёшь на это ради собственного желания?»

И Делла ответила взглядом:

«Да. Разумеется».

Когда Делла уложила Иоанну на алтарь, какая-то неведомая сила, будто невидимая рука, натянула бархат и окончательно сковала ей тело.

Иоанна попыталась вырваться хоть как-нибудь, но давление бархата было слишком сильным.

Она не могла даже пошевелиться.

Убедившись, что Иоанна обездвижена, Делла заняла своё место.

Во внешнем, втором круге, лицом к алтарю.

И сказала:

— Будем молиться.

С этими словами царившая было сумятица улеглась, и девочки с монахинями снова опустились на колени и начали читать молитву.

— О святой наш Отец Небесный...

Под подземной усыпальницей монастыря одновременно заговорили пятьдесят пять девочек и пятьдесят шесть монахинь.

— Дочери Твои воздвигли алтарь...

Сто одиннадцать голосов слились воедино и раскатились эхом по всей подземной гробнице.

— Внемли же нашим голосам...

То ли из-за эха, то ли из-за чего-то ещё, но всякий раз, когда строка молитвы произносилась вслух, казалось, к голосам прибавлялись новые.

— Ниспошли на нас Своего апостола...

И с каждой новой строкой громкость всё росла.

— Мы готовы к жертве...

От этого нарастающего гула дрожал воздух, а вместе с ним дрожали и факелы, освещавшие подземелье.

— Расплавь нас и обрати в орудие...

С каждым рывком факелов тьма вокруг то вздымалась, то отступала, и свет то вспыхивал, то мерк.

— О Отец Небесный, сделай нас Своим орудием...

Эта пульсирующая тьма была похожа на живое существо.

И, став живой, тьма начала рождать детей.

Тени человеческой формы.

— Обнови мир. Истреби всякое зло и сотвори добро...

То ли только Иоанне было дано видеть это, то ли ещё по какой-то причине, но никто не обращал внимания на бесчисленные тени в человеческом обличье.

Они шагали по земле, одну за другой приближаясь к девочкам, читавшим молитву, и становились рядом с ними на колени.

Словно тоже молились.

Увидев это, Иоанна инстинктивно поняла:

теперь уже не остановить.

Во всяком случае, своими силами — точно.

Молитва продолжалась.

С каждым новым прочтением строк к голосам будто прибавлялись новые, и гул становился всё громче.

Чем громче он становился, тем сильнее дрожал воздух под землёй, и тем безумнее метались факелы.

Тьма тоже буйствовала в такт их свету.

А посреди неё девочки и монахини всё так же продолжали читать молитву:

— Истреби гнев, зависть, ревность, злобу, которыми переполнен мир...

Тьма всё продолжала рождать тени человеческой формы, и те одна за другой подходили к девочкам.

Вплоть до последней, пятьдесят пятой.

А затем тень в человеческом обличье направилась к Иоанне, миновав остальных девочек.

Медленно.

Очень медленно.

— И заполни ту пустоту истинным искуплением...

Иоанну пробрала дрожь.

Тень человеческой формы уже стояла прямо перед ней.

И медленно протянула к ней руку.

Дрожь усилилась.

— Всемогущему Отцу Небесному...

Дрожь стала ещё сильнее.

И в тот самый миг, когда рука тьмы уже почти коснулась Иоанны—

БАХ!

Содрогание земли становилось всё сильнее, и вдруг нечто прорвалось снизу, подняв клубы пыли, и перевернуло алтарь.

Во все стороны разлетелись золотые нити, белоснежное кружево, перепачканное землёй, и разлилось по полу благовонное масло.

От внезапного происшествия молитва оборвалась.

Все, оцепенев, уставились в самый центр алтаря.

Там стоял мужчина.

Мужчина с чёрными волосами и красной кожей.

Кевин, маг-хонъин.

— Похоже, я не опоздал.

С этими словами Кевин освободил Иоанну от чёрного бархата.