Монстр, который поглощает все (8)

Дополнительно по терминологии:

Оливер сорвал часть бинта, и наружу показался указательный палец.

Плоть на нём полностью сгорела, так что осталась одна кость.

Сморщенная кожа растрескалась, и её покрывали рваные раны.

Он был похож на обугленную ветку.

Оливер сосредоточился, глядя на палец, словно тот ему не принадлежал, и вскоре между складками сморщенной кожи начал пробиваться яркий свет.

Как тогда, когда он сражался со Сгоревшим.

Как тогда, когда его задело во время поединка с Мерлином.

Вспомнив то ощущение и ту память, Оливер коснулся указательным пальцем пылающей земли.

Чирк.

Словно вспыхнула спичка — и белое пламя рвануло во все стороны, начиная сжигать всё вокруг.

━━━━━━━━━━━━━━━━━!

Когда белое пламя взорвалось и разошлось вокруг, прогремел чудовищный грохот. Ирония была в том, что из-за этого оглушительного звука больше не было слышно вообще ничего.

Мир выбелило до ослепительной белизны, и в наступившей тишине Оливер огляделся.

Пламя, созданное Тенью Пэна, давно исчезло; лепестки, закрывавшие небо, были разорваны; земля горела, но, как ни странно, Неверленд всё ещё сохранял свою форму.

Это было по-настоящему жутко.

Белое пламя было силой Сгоревшего — как Неверленд вообще мог его выдерживать?

Да, до силы самого Сгоревшего ему было далеко, но легче для понимания от этого не становилось.

Выстоять против пламени, созданного силой демона...

Пусть даже Неверленд был создан из множества детей и просуществовал долгие десятки лет — всё равно трудно было поверить, что такое вообще возможно.

Неужели в человеческом мире есть нечто, способное выдержать силу демона?

Когда мысль дошла до этого, Оливер почти сразу понял, почему Неверленд всё ещё не распался.

Он резко повёл взглядом по сторонам — и понял, что тень исчезла.

Тень, пожравшая Фана. И эта тень, к изумлению Оливера...

Пронзительно загудела...

И слилась с Неверлендом.

Доказательством тому была сила Сгоревшего, исходившая от самого Неверленда.

В тот миг, когда вспыхнуло белое пламя, тень стремительно юркнула внутрь Неверленда и мгновенно слилась с детьми, из которых тот состоял.

Такое было возможно лишь потому, что и тень, и Неверленд были креатурами, созданными рукой Фана.

Едва Оливер это понял, Неверленд, будто только того и ждал, содрогнулся.

— Я... я... Я принц... Я-то... я и есть... п-принц...

По всему Неверленду прокатилась мысленная речь.

И вместе с ней Неверленд начал меняться.

Остров, служивший ему изначальной формой, перекосило, словно ком глины, и он превратился в нечто, похожее на пасть миноги.

Цилиндрический рот, похожий на присоску, оброс бесчисленными зубами.

Из него без остановки хлестала слизь: так Неверленд сопротивлялся белому пламени и пытался сожрать Оливера.

Совсем как Фан, который хотел сделать Оливера питательной средой для достижения своей цели.

Зрелище было до омерзения отвратительным, но Оливер, наоборот, ощутил странную уместность происходящего.

И неудивительно.

Неверленд родился из бесчисленных детей, а потом и дальше пожирал других, чтобы поддерживать собственное существование.

Такой облик подходил ему куда больше.

Но, отдельно от этого, Оливер почувствовал, как по загривку пробежал холодок при виде изменившегося Неверленда.

«...На западном море зародится чудовище, что поглотит всё...»

То, что Неверленд вдруг превратился в гигантскую пасть, заставило его вспомнить одну из апокалиптических строк, вложенных между страницами книги Повара-людоеда.

Стало по-настоящему страшно.

Он ведь просил помощи даже у Мерлина, лишь бы избежать этого, — и всё же сейчас, словно в насмешку над его усилиями, чудовище возникло прямо у него перед глазами.

Будто от этого нельзя было уклониться.

«...Нет.»

Глядя на огромную пасть, которая медленно смыкалась, выдерживая белое пламя, Оливер подумал:

Пока всё ещё было не так плохо. Пока ещё нет. Чудовище ещё не родилось окончательно.

Убедив себя в этом, Оливер решил сорвать ещё бинтов и усилить пламя.

Был риск, что если бинты разорвутся полностью, сила выйдет из-под контроля, но он решил, что это всё равно лучше, чем дать апокалиптической строке сбыться до конца.

И для него, и для мира.

Приняв решение, Оливер опустил взгляд, чтобы размотать бинты, — и увидел нечто странное.

—...

Это странное явление оказалось тенью.

Тенью самого Оливера.

Хотя всё вокруг было выбелено белым пламенем, его тень почему-то сохраняла прежнюю форму без малейших изменений.

Несмотря на чудовищный жар, выбеливший весь мир, она не только не исчезла — наоборот, стала ещё отчётливее.

Будто существовала сама по себе.

По спине пробежал холод.

Оливер мгновенно понял, что что-то пошло не так, и попытался среагировать, но в этот самый миг на густо залитой чернотой тени вырос глаз — настолько мерзкий, что на него было тяжело даже смотреть.

Глаз и Оливер встретились взглядами.

С резким шорохом тень вырвалась из-под его контроля и сама начала разрастаться.

А затем щупальцеподобной пастью принялась пожирать маленький мир, созданный из детей.

***

Тень уже пожирала Фана с головы, и, погружаясь в тёмное море, он видел:

свою мать, которая вечно болела, но всё равно твердила, что они царской крови;

тяжёлую и опасную работу трубочиста;

дворовых детей, дразнивших его сыном сумасшедшей;

жизнь, полную холода и голода;

и то, как после смерти матери его обманом продали другому трубочисту.

Это были страшные воспоминания.

Но, как ни иронично, именно там Фан впервые встретил тех, кого мог назвать друзьями.

Венди, Кёрби, Слайтли, Нибса, Близнецов и Тутлза.

Это были дети-работники того самого трубочиста, который купил Фана. Тогда он и увидел их впервые.

Все они были больны.

Лёгочные болезни, рак кожи, болезни глаз, лейкемия — все страдали от профессиональных болезней трубочистов и находились в таком состоянии, что умереть могли в любой момент.

Собственно, потому Фана и купили.

Чтобы сразу заткнуть очередную дыру, когда освободится место.

И его самого, конечно, ждала та же участь.

Может, поэтому?

Пусть во дворе Фана всегда травили, с ними, людьми одной с ним судьбы, он всё же смог поладить.

Старшая из всех, Венди, сама назначила себя мамой и заботилась о детях.

Туповатый Кёрби смешил всех своим нелепым видом.

Слайтли, вечно строивший из себя умника, с гордостью пересказывал подслушанные истории.

Нибс был просто Нибсом.

Близнецы всякий раз вставляли свои реплики в чужой разговор, добавляя ему живости.

А Тутлз своей милой манерой говорить поддерживал в детях уверенность и был опорой для всех.

Это было поразительно противоречивое время.

Да, лезть в тесные, душные трубы и чистить их было смертельно тяжело и опасно.

Но после работы собираться вместе и болтать друг с другом было так радостно, что всё остальное будто отступало.

Пусть это были сущие пустяки: кто каких животных любит, что хотел бы съесть, чем хотел бы заняться.

— Я хочу есть шоколадные монеты. Набить ими сундук, зарыть его в землю, а потом откапывать и есть, когда захочется.

— А зачем закапывать их в землю?

— Потому что тогда это будет настоящий клад. Клады всегда закапывают.

— Я сегодня слышал: на западе растут конфетные деревья. А кора у них из бекона.

— Правда?

— Правда. Я сам слышал.

— Раз уж речь о западе, я бы лучше послушал историю про исследователя, который сражается с краснокожими дикарями и отправляется в экспедиции. А ты, Венди? Тебе ничего не хочется услышать?

— Не знаю. Историю про русалок... или про единорогов?

Сплошной поток бредней, почти уже похожих на горячечные фантазии.

И всё же Фан и его друзья без конца говорили.

Они и сами смутно понимали, что всё это чепуха, но им казалось: если не говорить хотя бы об этом, они просто не выдержат.

Разве мечтать — преступление?

Так, распаляя своё детское воображение, Фан и его друзья в конце концов придумали остров под названием Неверленд — чтобы хоть мысленно сбежать из этой тяжёлой реальности.

Остров, где повсюду зарыты шоколадные монеты, где на деревьях растут конфеты, кора у них из бекона, где живут феи, единороги и русалки, где каждый день побеждают краснокожих и, главное, нет ни одного взрослого — только их собственный маленький неосязаемый мир.

Сначала это было просто: «Вот бы такое место существовало».

Но со временем все стали думать: а вдруг оно и правда есть?

Они были детьми, и лишь так, казалось, можно было вынести жестокую реальность.

Поэтому все и пообещали друг другу:

когда-нибудь они найдут Неверленд и отправятся туда все вместе.

Разумеется, этого так и не случилось.

Первым был Кёрби.

Однажды, во время чистки трубы, его зажало — и он так и умер на месте.

Потом Слайтли.

Умный, но худой как щепка, он однажды закашлялся кровью, а на следующее утро уже не проснулся.

Нибс сгорел во время работы — кто-то по ошибке подпалил огонь.

Близнецы ослепли, их увели за руку люди трубочиста, и назад они уже не вернулись.

Тутлз умер, когда его кожа страшно искривилась и обезобразилась.

А Венди...

— А-а-а-а! Не надо! Не делайте этого! Пожалуйста... А-а-а!!

...И вскоре очередь дошла до самого Фана.

В мошонке нащупывался какой-то непонятный узелок, на него навалились боли в животе, в пояснице, головные боли.

День ото дня тело Фана слабело, а издевательства новых детей становились всё сильнее.

И однажды, когда он лежал в углу, похожий на живой труп, ему вдруг вспомнился тот бред, который когда-то несла мать.

— Этот мир неправильный, сынок... Каждый день похищают и убивают детей, а никто и пальцем не шевелит. Все просто делают вид, что ничего не знают. Вот почему мы здесь. Мы, бывшие царской крови... Этот мир сошёл с ума. Он весь пропитан грехом!...Но ты не бойся. Мама видела. Когда тик-так пробьёт час, явится принц и накажет этот неправильный мир. Принц, сияющий ярче всех!! И тогда начнётся новая эпоха!!

Тогда Фан ответил ей так:

— Да заткнись ты, сумасшедшая! Какой ещё принц?! Хватит нести бред!

А на следующий день мать умерла.

До самого конца не переставая бредить.

Тогда Фан ненавидел её.

Ненавидел за то, что она так и не стала ему матерью, а умерла, не оставив после себя ничего, кроме бессмысленного бреда.

Но теперь ему казалось, что он уже немного понимает, почему она только и делала, что несла эту чушь.

Потому что без принца, который накажет этот ненавистный мир, такое невозможно было вынести.

Как и ему сейчас.

И тогда он услышал голос.

Невозможно было понять, мужской он или женский, детский или старческий.

Голос говорил, что это не бред, что его мать и вправду была царской крови, а сам Фан — принц.

Сознание уже мутилось, и Фан переспросил:

—...Правда?

— Конечно. Ты принц.

—...Я тот самый принц, о котором говорила мама? Тот, что накажет мир?

— Да, конечно. Клянусь именем .... Ты станешь принцем. Принцем, принявшим белоснежный свет. А до тех пор я немного тебе помогу.

Как только эти слова прозвучали, Тень Пэна сама поднялась и, словно слуга, почтительно склонилась перед ним.

А Фан получил возможность создать чудовище — то самое, о котором когда-то говорил с друзьями.

С резким треском тьму прорезал свет.

Тень, поглотившая Фана, разорвалась, и свет пробился наружу.

Это был тот самый приём, который Дейв применил к Джейн, ирония заключалась в том, что теперь Фан сам на него попался.

С трудом вынырнув из собственных воспоминаний, Фан тяжело перевёл дыхание и огляделся.

Перед ним были Неверленд, превращённый в пасть миноги, и он сам, наполовину сросшийся с этим Неверлендом.

Вокруг всё заливало белое пламя, а посреди него стояла гигантская тень, не терявшая своей формы даже под этим огнём.

Чёрное и белое сплелись в такую картину, что в ней совсем не осталось ощущения реальности.

А в самом её центре был Дейв — отчаянный до странности.

Ха... ха...

Из-за белого пламени зрение Фана всё больше меркло, и он уже не понимал, что именно делает Дейв.

Но одно он всё же видел ясно:

Неверленд, ставший чудовищной пастью, белое пламя Дейва и тень сражались друг с другом.

Белое пламя продолжало жечь Неверленд, обращённый в чудовищную пасть, а тень, словно обладая собственной волей, размахивала во все стороны огромными щупальцами и по кускам пожирала ослабевший Неверленд.

Неверленд же отчаянно бился, лишь бы не дать себя сожрать.

Зрелище было как дурная шутка.

Чудовище, пожирающее чудовище.

Может, он всё ещё не выбрался из тени до конца.

«Да... Вот почему всё это... так нелепо...»

Ослепая от белого пламени, Фан думал, глядя в одну точку.

Он смотрел на Дейва.

Точнее — на нечто гигантское у него за спиной.

Нечто огромное, скорчившееся в темноте, похожей на ночное море.

Оно имело неустойчивый, почти эмбриональный облик, но размеры его были столь неописуемы, что под ними проседал даже сам Неверленд.

И хотя оно казалось почти ребёнком — с поджатыми руками и ногами, свернувшееся в клубок не по своей громадности, — именно это делало его ещё более зловещим и отвратительным.

Оно дрогнуло.

Потом медленно подняло голову.

Очень медленно.

Невероятно медленно.

Движение было почти ничтожным, но Фан не мог отвести от него глаз.

Даже сейчас, когда его пожирала креатура, сердце у него билось как безумное.

Тук!

Оно открыло глаза и посмотрело на него.

Тук!!

Открыло глаза и посмотрело на него.

Тук!!!

Открыло — и посмотрело на него.

Тук!!!!

Посмотрело на него.

Тук!!!!!

Посмотрело.

Тук!!!!!!

Увидело.

Тук!!!!!!!

...

Время, одновременно бесконечно долгое и короткое, как мгновение.

Нечто, скорчившееся за спиной Оливера, подняло голову, и Фан встретился с ним взглядом.

Хотя он уже ослеп, он всё равно чувствовал присутствие этого существа.

И в тот же миг понял.

И он сам...

И родившая его мать, и его друзья, и дети, принесённые в жертву его рукой, — все они существовали лишь ради этого мгновения.

Чтобы стать пищей для этого неведомого существа.

От этой жестокой истины Фан познал такое отчаяние, при котором уже невозможно даже плакать.

И тут же был пожран подступившей тенью.

Хрусть!!