О том, что уже известно. 711. Чурбан (2)

— Пу-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-!!

Услышав ответ Оливера, Паппет... если точнее, груда трупов из перепутавшихся тел заключённых и надзирателей в камере разразилась громовым хохотом.

Голосовые связки, созданные из перемешанной плоти множества людей, издали чудовищный звук, который никак нельзя было назвать звуком живого существа, и сотрясли пол и потолок.

Из-за этого было непонятно, смеётся он от хорошего настроения или, наоборот, от дурного, но, к счастью, вскоре стало ясно, что именно это было.

— Пухихик, пухихихихихихихихихихи-!!

Словно слезала маска, громкий хохот постепенно превращался в легковесное хихиканье.

В этом смехе, где не было фальши и звучала искренность, проступали более откровенные чувства Паппета, и сильнее всего среди них были раздражение и гнев.

Похоже, Оливер задел самое болезненное его место.

— Хааа... Это у Вас самого речь стала куда занятнее.

— Вам неприятно?

Это был скорее не искренний вопрос, а что-то вроде: «Ну и что с того?» Паппет покачал головой.

— Честно говоря, я не столько оскорблён, сколько озадачен. Это не то чтобы тайна, но мало кто решается вот так в лоб говорить подобное мне в лицо. Разве что законченный безумец.

«Законченный безумец»... Оливер невольно вспомнил одного человека.

— Но удивление у меня ещё сильнее. И Давидель, и меня — ты обоих раскусил, лишь взглянув. Когда испытываешь такое на себе, это и правда поражает... Разве это не глаза самого бога?

Подходящее выражение. Нынешние глаза Оливера и вправду можно было назвать глазами бога.

Одного взгляда хватало, чтобы узнать всё: кто перед ним, каково его прошлое, какие грехи он совершил. Такие глаза как нельзя лучше подошли бы богу из священных писаний, который видит все человеческие грехи.

— Потому-то мне тебя и жаль.

Так оценил это Паппет.

Он говорил о глазах, которые видят противника насквозь, всё о нём понимают и на этом основании способны оказывать абсолютное влияние — глазах, что с одной стороны кажутся чуть ли не всемогущими.

И, что удивительно, это была не досада из разряда «зелёного винограда».

Паппет и впрямь жалел Оливера из-за этой способности.

Потому что даже самая ценная вещь становится лишь обузой, если не подходит своему владельцу по природе.

К несчастью, характер Оливера и эти почти всеведущие глаза изначально не сочетались.

— Будь ты извращенцем, любящим подглядывать за чужими тайнами, или тираном, которому нравится хватать людей за слабости и вертеть ими, это было бы благословением. Впрочем, благословение и проклятие разделяет всего один шаг.

— Говорите так, будто что-то об этом знаете.

— Ещё бы. Я существую уже сотни лет и многое пережил. Я прекрасно знаю, насколько мучительна ненужная правда. И насколько больно знать истинное лицо близких тебе людей.

Паппет улыбнулся. По этой улыбке Оливер понял, что тот говорит правду. И в то же мгновение сам того не замечая повернул голову и посмотрел на трёх людей за решёткой.

Форест, посредник из подпольного мира, Джо из Файтер Кру и капитан Хук из Бин-Сити.

Все трое были людьми, с которыми Оливера связывали узы. Более того, все трое ему по-человечески нравились.

Форест, пусть у Оливера и было рекомендательное письмо, всё равно радушно принял человека, которого видел впервые, рассказал ему о многом, чтобы тот смог освоиться в Ланде и в жизни решалы, а позже ещё не раз очень помогал ему — и доверием, и тем, как умело вёл дела.

С Джо первая встреча, конечно, прошла не слишком дружелюбно, но после череды событий их отношения стали хорошими. К тому же были в нём и вещи, достойные восхищения, вроде того, как он заботился о младшей сестре друга.

А капитан Хук? Когда Оливеру помощь была нужнее всего, именно он оказал её. И всю жизнь искал Неверленд ради детей, которые были ему совершенно чужими. В нём было то, что вызывало уважение. То, чего сам Оливер не мог даже представить.

Но в то же время все они были грешниками.

В молодости, когда разгорелся бум на недвижимость, Форест ослеп от жадности. Он обманывал наивных и отчаявшихся людей, запугивал их, а порой и подталкивал к смерти, извлекая из этого огромную выгоду. Оправдывал он себя тем, что «это всё равно сделал бы кто-нибудь другой».

Глазам Оливера всё, что тогда творил Форест, виделось с пугающей ясностью. И не только это — он чувствовал даже то, что испытывали люди, которых из-за Фореста вышвырнуло на улицу и которые потом замёрзли насмерть.

В том же процессе Форест лишился товарища по работе и друга, разделявшего его взгляды, но всё равно не отказался от заработанных денег. Вместо этого он купил довольно приличный ресторан, нанял хонъин и просто утешал себя тем, что теперь, дескать, делает хорошее дело.

Джо, чтобы выжить в суровой X-зоне и, по его словам, ради товарищей по общине, с которыми жил вместе, прибегал к бесчисленному насилию.

Разбой, грабёж, выбивание долгов, торговля людьми, угрозы, заказное насилие и убийства... А когда порой и сам задумывался, не зашёл ли слишком далеко, выставлял щитом младших, о которых заботился, и так защищал собственную совесть.

Мол, ради семьи ничего не поделаешь.

Хук был не лучше. Потеряв Венди и прикрываясь тем, что он ищет и спасает детей Неверленда, он стал пиратом и нападал на бесчисленные торговые суда.

На тех судах были люди, пытавшиеся честным путём вырваться из своей тяжёлой жизни, но из-за корабля «Венди Хо» все они так и не смогли осуществить эту мечту, а их семьи и возлюбленные, ждавшие их, были обречены на слёзы.

Они были хуже Мари. Хуже даже Мари, которая под предлогом служения истинному богу убивала даже тех, кто просто хотел уйти.

Именно тогда это и случилось.

— Я всё думал.

По подземелью разнёсся голос Паппета. Оливер повернул голову и посмотрел на него.

— Почему, когда твоя оболочка треснула, ты сам вошёл в тюрьму. Что так мучило тебя, раз ты собственноручно заточил себя в том подземном узилище. Поначалу я думал, что всему виной потрясение от осознания, что ты — Принц ада.

Беззвучный удар потряс подземелье.

Форест, Джо и капитан Хук, стоявшие неподвижно, словно предметы мебели, онемели от слов о том, что Оливер — тот самый Принц ада из недавних слухов о конце света.

Но ещё поразительнее было то, с какой лёгкостью они сами это приняли.

Потому что Оливер был из тех, кем бы он ни оказался, это всё равно можно было принять.

— Но, встретившись с тобой взглядом в Святом государстве, я понял, что дело не только в этом. Эти глаза. Ты ведь не можешь их контролировать, верно? Глаза, видящие все человеческие грехи насквозь.

Оливер не ответил. И этого ответа было достаточно.

— Как я и думал. Вот почему ты запер сам себя. Тебе не хочется видеть людей. Особенно близких. Ещё бы. Видеть истинное лицо тех, кого любил, — это ужасно, ужасно мучительно.

После слов Паппета Форест, Джо и капитан Хук, сидевшие в камере, застыли.

Разговор выходил за пределы здравого смысла, но те, кто знал Оливера, инстинктивно поняли, о чём говорил Паппет.

Они не знали, как именно это произошло и что за этим стояло, но если верить Паппету, Оливер мог видеть грехи всех людей.

В том числе и их собственные.

И эта мысль привела их, особенно Фореста и Джо, в неподдельный ужас.

Каким бы злым и бессовестным человек ни был, обычно он всё же не хочет, чтобы друзья или семья видели его грехи.

Видеть грехи... Это звучало нелепо, с точки зрения здравого смысла такое невозможно было признать, но они поверили. Потому что только так можно было объяснить тот едва заметный отблеск разочарования, промелькнувший на лице Оливера в тот миг, когда он взглянул на них.

— Знать — это по-настоящему страшно и мучительно. И знать, кто ты сам, и видеть истинное лицо близких — всё это.

— Поэтому Вы убили своего дедушку?

Паппет, до этого певуче болтавший без умолку, впервые замолчал.

И не только это. Паппет, состоявший из крови, плоти, внутренностей и костей, заметно дрогнул.

Неудивительно. Ведь эти слова били в тайну, куда более важную, чем сама сущность Паппета. Более того — они пронзали саму его цель.

— Вы сложный, прямо как Ваша ученица, Паппет. Смотрите на людей свысока, но сами хотите стать человеком и воскресить дедушку, которого собственноручно убили. Какая ирония—

— А ты чем отличаешься?

Паппет оборвал Оливера.

— Ты тоже ничем от меня не отличаешься. Пусть я всего лишь деревяшка, которую и жалкой-то не назовёшь, по сути я ничем не отличаюсь от тебя. Ты родился существом из высших сфер, но всё равно, как и я, пытался изображать человека, которым не являешься.

На этот раз замолчал уже Оливер и просто посмотрел на Паппета.

Паппет улыбнулся с явным злорадством.

— Что это ты так смотришь? А, пытаешься взглядом меня напугать?

—...Нет. Я знаю, что подобного Вы не боитесь. Паппет, единственное, чего Вы боитесь, — не достичь своей цели. Поэтому Вы и пытаетесь создать искусственного Принца ада, призвать в этот мир демона и вызвать конец света. Чтобы, воспользовавшись его силой, хоть на миг стать человеком.

— Конец света возможен лишь с дозволения бога. Значит, можно будет воспользоваться силой этого бога. И если использовать его силу, даже деревянная кукла сможет стать человеком, а мёртвый — ожить.

Паппет обнажил своё желание — скромное, но сильнее всего прочего.

— Но ты всё время мне мешаешь.

— Не знаю. Мешать Вам я, вообще-то, не собирался, но вижу, что сам по себе Вам не нравлюсь. Забавно. Мне эта ситуация тоже не по душе.

— Если бы ты сдержал обещание, ничего этого не было бы. Я не понимаю. Ведь тебе нужно было всего лишь изображать человека, так? Тогда почему ты просто не сделал, как хотел, — не стал ничего делать и сидел бы тихо? Почему ты вообще ввязался во всё это?

— Я и сам не знаю. Хочу сидеть тихо, но всё время возникают обстоятельства, которые этого не позволяют.

— Даже сейчас ещё не поздно. Просто отступи и ничего не делай. Тогда я сам замету всё, что произошло в тюрьме, и тех, кто там находится, тоже всех выпущу ещё сегодня.

Это было предложение Паппета. И он говорил искренне.

— Я хочу только одного. Чтобы ты мне не мешал.

— То есть Вы предлагаете мне просто сидеть и ждать, пока Вы вызовете конец света и все умрут.

— Именно. Разве не этого ты хотел?

Оливер не смог этого отрицать.

Не то чтобы он действительно хотел умереть. Но, если выбирать между тем, чтобы самому вмешиваться в настолько огромные и тяжёлые события, и тем, чтобы просто принять приближающуюся смерть без всякого права выбора, второе и правда казалось ему предпочтительнее.

Как бы сказать... так ведь на душе спокойнее, разве нет?

Но...

— Для начала верните, пожалуйста, Кента. Я слышал, что это Вы его увели.

— Если ты встретишься с ним сейчас, с этими глазами, тебе будет мучительнее, чем было с теми тремя.

Кент. Да, Оливер и правда боялся того, что увидит при встрече с ним.

Кент заботился о нищих, у которых не было ни силы, ни денег, а теперь управлял приютом. Но и он когда-то вместе с Форестом во времена бума на недвижимость превращал чужие кровавые слёзы в деньги.

— Вас это не касается, Паппет.

— Нет, касается. На этом этапе и мне нужна хотя бы одна страховка.

— Я не прошу. Я сказал, что хочу его увидеть. И я его увижу.

Оливер ясно дал понять свою волю.

Чтобы не осталось места для жалких недоразумений.

— Думаешь, это будет так легко?

— А почему Вы считаете, что это будет трудно?

— Потому что для достижения цели не всегда нужна грубая сила. Мир сложен, и на него влияет многое. По этой причине Архив не смог остановить конец света, и по этой же причине не смог уничтожить меня. У меня в заложниках не только Кент — у меня в заложниках весь этот город.

— И что?

— А то, что ты не сможешь закрыть на это глаза. Как не смог до конца отречься от близких, даже увидев их отвратительное истинное лицо, так и не захочешь, чтобы этот город утонул в крови и был разрушен. А вот я — нет. Если потребуется, я могу отправить к тебе ничего не понимающих солдат и превратить их в трупы. Могу и этот город сжечь—

Щёлк!

Паппет, произносивший эти слова с мощной волей и ядовитой злобой, не успел договорить.

Тень Оливера раздвинула ряды неестественно ровных зубов и в мгновение ока с силой вгрызлась в груду трупов — носитель Паппета.

Именно в вырванном куске находился его рот, поэтому Паппет был вынужден замолчать.

К счастью, с ушами всё было в порядке, так что слышать он всё ещё мог. Впрочем, Оливер с самого начала это и задумал.

Оставив уши нарочно, Оливер ясно донёс до Паппета свою волю.

— Постарайтесь.