Священный Закон (2)

Оливер тихо ответил:

—...Нет.

Так он ответил демону, явившемуся забрать из этого мира священное искусство.

Впрочем, «забрать» было не самым точным словом. Скорее уж «изъять обратно».

Ведь речь шла не о несправедливом захвате, а о том, чтобы вернуть то, что прежде было даровано.

Как бы то ни было, Оливер сказал Женщине на верблюде, что не намерен мешать ей.

И это при том, что он прекрасно понимал, какую роль и какое влияние священное искусство имело — в узком смысле для церкви Патер, а в широком для всего мира.

Священное искусство было не просто силой, взращивающей паладинов. Оно было краеугольным камнем всех оснований, на которых держался порядок этого мира.

И если бы священное искусство исчезло?

Последствия были бы столь чудовищны, что их невозможно было бы выразить словами.

Оливер этого тоже не мог не понимать.

Более того, он понимал это слишком хорошо.

И все же ответил так, будто его это не касается.

Потому что теперь ему было уже все равно.

Он просто не хотел больше быть впутанным. Ни в одну из этих проблем.

Хвать...

В этот миг он почувствовал знакомую хватку на краю брюк.

Это был Мерлин.

Волоча разбитое тело, тот подполз и своей единственной оставшейся левой рукой бессильно ухватился за край его брюк, после чего поднял голову.

Затем он вскинул залитое кровью лицо и беззвучно взмолился к Оливеру.

Как тогда, в подземной тюрьме, когда он впервые молил его.

«Однако, даже так я бесстыдно молю. Пожалуйста... пожалуйста, не оставляйте нас».

То ли из-за ран, то ли из-за собственных грехов, Мерлин так и не смог разомкнуть губы, но вновь попросил Оливера.

Попросил не бросать их.

Но пустота из глаз Оливера, смотревшего на Мерлина, не исчезла, и ответ его тоже не изменился.

—...Не могу.

Оливер сказал, что не собирается собственноручно убивать людей.

Но и специально помогать им тоже не собирается.

Эту жестокую и холодную правду он ещё раз произнёс Мерлину прямо в лицо.

Потому что это было лучшее, на что он был способен.

Убить их своими руками он не мог, но и помочь тоже не мог — из-за греха, который видел перед собой.

И тогда выражение лица Мерлина, не дрогнувшего даже перед открывшимися вратами ада и не впавшего в отчаяние даже при виде Оливера с расколовшейся оболочкой и Женщины на верблюде, окончательно рухнуло.

Сбылся самый страшный исход, которого Мерлин так отчаянно пытался избежать.

И всё же ни тени обиды в этом отчаянии и страхе не было.

Потому что Мерлин знал.

Оливер тоже —

— Похоже, Вы очень утомлены, Высокочтимое существо.

Вместо того чтобы пойти к пруду, в котором хранилось священное искусство, и исполнить свою миссию, Женщина на верблюде по-прежнему стояла перед Оливером и говорила с ним.

Для той, кто утверждала, что пришла по приказу изъять священное искусство, держалась она весьма вальяжно.

Оливер указал ей на это.

— Разве Вы не сказали, что пришли забрать священное искусство?

— Да, сказала.

— Тогда почему Вы до сих пор стоите передо мной?

— Я могу забрать его в любой момент, так к чему спешить? Закончу дело — и придётся возвращаться. Надо же немного насладиться моментом. Это очень важное отношение к жизни. Если не уметь наслаждаться, то бесконечные годы станут настолько скучны и тяжки, что захочется умереть. И, что важнее...

Женщина на верблюде на миг оборвала фразу.

— Официально я пришла ради задания, но лично — чтобы увидеться с Вами.

Она посмотрела на Оливера и улыбнулась.

В этой улыбке была привязанность.

Такая, с какой смотрят на ребёнка, который радует.

Сам Оливер, впрочем, остался к этому совершенно равнодушен.

— Похоже, я всех очень интересую.

— Вы интересуете нас всех. Настолько, что мы наблюдали за тем, как Вы родились, росли и жили.

— Должно быть, Вы наблюдали очень долго.

— Не обязательно. Время относительно. Но не признать, что это было время значительное, я не могу. Все мы, включая меня, весьма пристально за Вами следили. Хотя мнения и разошлись.

Женщина на верблюде призналась: семьдесят два владыки ада всё это время наблюдали за Оливером, и оценки ему они давали самые разные.

— Кто-то просто жалел Вас, кто-то восхищался, кому-то Вы нравились, а кто-то до сих пор Вас не признал. Если что, я из тех, кому Вы нравитесь.

Слова звучали достаточно весомо, но Оливер не проявил ни малейшей реакции.

Он лишь хотел, чтобы Женщина на верблюде договорила и ушла.

Но эта мысль рассыпалась после её следующей фразы.

— Поэтому спрошу прямо: Вы не хотите, чтобы Вам стало легче?

—...

—...?!!

От одной этой фразы в безучастных, погасших глазах Оливера снова мелькнул свет, а Мерлин, лежавший перед ним словно труп, судорожно дёрнулся.

Оба инстинктивно поняли, какой скрытый смысл стоял за этими словами.

Первым отреагировал Оливер.

— Вы это... серьёзно?

— Это выходит за пределы моих полномочий, но Он поймёт. Ведь Он знает, насколько несправедлив и жесток тот груз, который Вам приходится нести. Более того, если бы Он не собирался позволить это, я бы даже не смогла завести такой разговор.

— Звучит несколько противоречиво.

— Я ведь уже говорила: я люблю противоречия. Противоречие и есть закон, на котором держится этот мир... Так что Вы решите? Я исполню всё так, как Вы пожелаете. Вы имеете на это право.

Женщина на верблюде простёрла к нему огромную руку и пообещала: стоит Оливеру лишь кивнуть, и она дарует ему желанный покой.

Соблазнительное до невозможности предложение.

— Кххх...! Кхаа-а-а...!!

Против этого предложения был один только Мерлин. Он пытался остановить Оливера, издавая такой жуткий вопль, что невозможно было поверить, будто его издаёт умирающий.

Но сам Оливер не слышал его — он всерьёз обдумывал это сладостное предложение.

Рука Женщины на верблюде медленно приближалась.

Глядя на эту приближающуюся руку, Оливер собирался принять решение.

Лёгкое решение.

И в тот миг, когда он уже хотел кивнуть, высокое тёмное ночное небо окрасилось светом.

Свет был так прекрасен, что даже Оливер и Женщина на верблюде невольно подняли головы.

А затем из самой его середины сорвалась одна вспышка и упала между Оливером и Женщиной на верблюде, преградив путь.

Это была Иоанна с крыльями за спиной.

— Оливер...

***

Ночное небо было черно, словно сплетено из самой тьмы.

Но в какой-то миг его середина озарилась светом, и один луч рухнул вниз — между Оливером и Женщиной на верблюде.

Достигнув земли, этот свет взорвался безвредно, на мгновение разметав тьму вокруг, и Оливер, зажмурившись от его яркости, вновь открыл глаза.

И увидел.

Иоанну с крыльями за спиной.

Она, неся на себе крылья, сотканные из света, заслонила собой Женщину на верблюде, а затем повернула голову через плечо и посмотрела на Оливера.

— Оливер...

Словно проверяя, жив ли он.

Оливер тоже смотрел на Иоанну.

На Иоанну, ставшую человеком с крыльями.

На Иоанну, похожую на ворону, утыканную пёстрыми перьями.

На Иоанну, ставшую тем самым Сыном ангела, которого так жаждали создать радикалы внутри церкви Патер. Хотя в её случае, наверное, скорее дочерью?

Как бы то ни было, Оливер, превозмогая себя, смотрел на Иоанну, несущую эти крылья.

— Забавно.

Женщина на верблюде снова вытянула уже было убранную руку и заговорила с Иоанной.

Её рука, сплетённая из перепутавшихся рук монахинь, потянулась, чтобы схватить Иоанну.

Но в этот момент Иоанна перевела взгляд вперёд, широко распахнула крылья из света и излила ослепительное сияние.

Свет — ещё более ослепительный и совсем иной, чем тот, что когда-то исходил от Бонипа.

— О-о?..

По округе разнёсся её мысленный голос, в котором прозвучало удивление.

И было от чего.

Её рука, сложенная из рук монахинь, вспыхнула.

Рука демона.

Но и это было ещё не всё.

Обжёгши руку Женщины на верблюде этим ярким сиянием, Иоанна сжала свет в ладони, сотворила из него булаву и тут же взмахнула ею, атакуя Женщину на верблюде.

Грянул неестественно громкий грохот, будто ударили в гигантский колокол, и Женщину на верблюде отбросило далеко назад.

Верблюд под ней издал жуткий крик голосами монахинь и замер, а все вокруг оцепенело смотрели на это зрелище.

И священники, и паладины, раздавленные собственными грехами, — все были заворожены Иоанной, вставшей против демона.

Этим почти чудесным зрелищем.

В неловкой тишине, от которой першило в горле, Женщина на верблюде махнула рукой в воздухе, погасила огонь и посмотрела на свою руку.

На обожжённую светом, закопчённую и сломанную руку — сломанную, пока она блокировала булаву, созданную из священного искусства.

Женщина на верблюде с изумлённым видом осмотрела руку, а затем бросила на Иоанну странную улыбку.

— Впечатляет. Похоже, Вы впитали Его кровь. Не думала, что найдётся человек, способный её переварить.

Она сказала это о том, что Иоанна впитала святую кровь и сделала её своей.

О том, что паладин, лишившаяся священного искусства, вобрала в себя силу, ещё более святую, и явилась как щит, вставший против демона.

Тук.

— Нет, пожалуй, это не так уж и странно? Я ведь и сама знаю о Нём далеко не всё. Как бы там ни было, это поразительно. Поистине поразительно. Принять Его кровь — дело совсем не простое, и дело тут не в силе как таковой... Вы настолько хотите защитить Его?

Женщина на верблюде, словно видя всё насквозь, смотрела на Оливера за спиной Иоанны и спрашивала её об этом.

— Ах, как прелестно... Это и правда прелестно. Так дорожить кем-то — на это не всякое сердце способно. И что же это должно быть за чувство, чтобы...

— Уходите.

Иоанна расправила огромные световые крылья и произнесла это.

Из-за них между Оливером и Женщиной на верблюде словно опустился занавес.

— Возвращайтесь туда, откуда пришли. Тогда я больше не стану нападать.

— Вы мне угрожаете?

— Предупреждаю.

— И предупреждать, и угрожать обычно может лишь тот, кто сильнее.

— Паладины действуют не по праву силы. Мы действуем по правде и неправде.

— Похвально. Но мне любопытно: Вы и сами всегда поступали именно так? Руководствовались только тем, что правильно и что неправильно, а не собственными обстоятельствами и силой? Вы ни разу не отворачивались от несправедливости?

Женщина на верблюде задала тот самый вопрос, который когда-то обезоружил Святое государство.

Вопрос, чья власть заставляла человека, вопреки собственной воле, выплёскивать наружу тёмную правду, скрытую в глубине сердца.

В тот же миг по телу Иоанны прошла едва заметная дрожь.

Световые крылья взмахнули, и её фигура в одно мгновение исчезла, а затем снова возникла прямо перед Женщиной на верблюде.

Она двигалась при помощи этих крыльев с такой скоростью, что за ней нельзя было уследить взглядом, и делала это так естественно, будто родилась с крыльями за спиной.

Иоанна вновь взмахнула булавой из света, атакуя Женщину на верблюде.

Та попыталась исказить пространство, чтобы увести атаку в сторону.

Но вот ведь странность.

Хотя пространство действительно исказилось, булава Иоанны не рассекла пустоту, а замерла прямо перед Женщиной на верблюде, словно уткнувшись в щит, и пошла с ней в силовое противостояние.

Удар пришёлся по самой основе, минуя искривлённое пространство.

В пустоте между световой булавой и искажённым пространством пошла трещина, и, глядя на Женщину на верблюде через эту трещину, Иоанна призналась в своём грехе:

— Да, отворачивалась...!

Отворачивалась от несправедливости, забыв о долге паладина и прикрываясь своими младшими братьями и сёстрами.

Как и все остальные, она тоже открыла эту тёмную правду.

Разница была лишь в одном: в случае Иоанны это не было невольным признанием, вырванным властью её вопроса. Она говорила по собственной воле.

Женщина на верблюде тоже это понимала.

— О-о... И Вам обязательно было это говорить?

— Молчание этого не сотрёт... И то, что ты грешил в прошлом, не значит, что сегодня не надо поступать правильно!

Крикнув это, Иоанна крепче сжала булаву.

Женщина на верблюде улыбнулась уже совсем иначе, чем прежде, и, создавая в ладони посох из позвоночника, ответила:

— Вот потому-то я и не могу возненавидеть людей.

Она взмахнула посохом, и Иоанну отбросило назад, а в воздухе возникла трещина.

Эта трещина стала ломать само пространство и ринулась накрыть Иоанну, но та в этот момент излила свет из крыльев, заново сшивая расколотую пустоту, и снова взмахнула булавой.

Все были поглощены этой схваткой.

И Оливер не был исключением.

И именно тогда кто-то подошёл к нему со спины и заговорил:

— Эй.

Голос был знакомый.

Обернувшись, Оливер увидел стоящего мага с красной кожей и чёрными волосами — Кевина.

Покрытый пылью, тот посмотрел на Оливера и на лежащего перед ним Мерлина, после чего сказал:

— Если ты закончил, посторонишься?