Ночь (3)

Крысолов продолжал странствовать вместе с мальчиком, многое ему показывая и многому его обучая.

Как играть на флейте.

— Вот, правильно. Так и играют. Слышишь, звук стал красивее?

Как вырезать флейту.

— Первую вещь, которую я сделаю сам, я подарю папе.

Бывало и так, что он едва не начал нечаянно учить его чёрной магии.

— Я хочу научиться не только на флейте играть, но и вот этому.

— Вот этому — это чему?

— Ну, вот так и этак управлять чувствами.

— …Теперь ты и это видишь?

— Ага! Но, кажется, другие дети этого не видят. Я им говорю, а они не понимают.

Мальчик надул губы.

— Глупые. Это же так хорошо видно, а они не видят.

— ……

— И другие дяди с тётями тоже. Они не умеют играть на флейте, как папа.

— ……

— И чёрной магией пользоваться не умеют.

Крысолов положил ладонь на голову насупившегося мальчика.

— Вообще-то папа тоже не очень умеет пользоваться чёрной магией.

— Правда?

— Я только основы начал учить и на этом остановился… И даже если бы я умел, это не значило бы, что папа лучше других.

— Почему?

— Потому что они умеют возделывать землю.

— И это что, так здорово?

— Ещё как. Просто у каждого своё, что у него получается лучше. И все одинаково замечательные. Знаешь почему?

— Нет.

— Потому что так сказала твоя мама.

— Правда?..

— Правда… Когда папе было тяжело, мама именно так и сказала. И играть на флейте меня тоже мама научила.

— Серьёзно?!

— Серьёзно. Может, вместо флейты теперь научить тебя чёрной магии?

— Нет! Флейте! Мне нравится флейта!!

— Ладно, тогда сегодня я научу тебя новой мелодии. Она называется…

— Пап.

— А?

— А потом расскажешь мне про маму?

— ……

— Я хочу послушать про маму.

— …Расскажу. Про маму.

Сказал Крысолов, поглаживая мальчика по голове.

А потом время прошло, и они добрались до одной маленькой деревни.

— А ну проваливай, пока я тревогу не поднял!!

На Крысолова заорал злобного вида старик.

Это был деревенский староста, и теперь его поведение совсем не походило на то, каким оно было, когда он впервые просил избавить деревню от крыс.

Да и остальные жители мало чем отличались.

Они не скрывали настороженности, недоверия, а дальше — даже зависти и враждебности.

Крысолов и так этого ожидал, но всё же сказал:

— Господин староста. Я ведь, как и обещал, избавил вас от крыс. Значит, вы должны отдать обещанные деньги. Я ведь и цену сбавил настолько, насколько вы хотели.

— Да заткнись! Думаешь, мы про тебя никаких слухов не слышали?!

— Что ещё за слухи?

— Не прикидывайся! Мы тоже не дураки! Сам выпускаешь крыс по деревням, а потом избавляешь от них и гребёшь деньги лопатой! Думаешь, мы купимся на такую разводку?!

То, что говорил староста, было одним из слухов, широко ходивших в те дни.

Будто музыкант, который ходит с сыном и избавляет деревни от крыс, на самом деле сам их выпускает, а потом наживается на этом.

И, разумеется, у этого слуха не было ни малейших оснований. Никто ведь ничего подобного не видел.

Так почему же тогда такие слухи расползлись?

Причина была проста.

Имя Крысолова стало слишком известным.

Сказочная история о мужчине с поразительным талантом, который странствует с сыном и зарабатывает тем, что избавляет людей от крыс, была более чем способна вызвать у других зависть.

Такова уж слава.

Она вызывает ненависть и зависть вне зависимости от характера человека и его поступков.

А если этот человек свободно странствует с сыном и при этом обладает поразительным даром, то тем более.

И это при том, что в действительности Крысолов вовсе не мечтал ни о таких странствиях, ни о таком даре.

Но людям подобные вещи были не важны.

— Нашёл о чём говорить — обещание! У тебя ведь денег навалом, разве нет?! Ты же все деревни и все города вверх дном перевернул! Я слыхал, ты настолько богат, что и целую страну купить можешь!!

Крысолов ничего не ответил.

Не потому, что это было правдой, и не потому, что ему нечего было возразить.

Просто он видел чувства старосты и деревенских жителей — нечто куда более существенное, чем слова.

Им просто было жалко.

Им было жалко платить Крысолову за то, что он избавил их от крыс, грызущих зерно и разносящих заразу.

Жалко было даже одной-единственной монеты.

— Так что проваливай, пока тебя по-хорошему отпускают. Говорят ещё, будто ты чёрный маг. И если не уберёшься тихо, я сбегаю в храм и донесу на тебя!

От этой угрозы лицо Крысолова окаменело.

Обычно на его губах блуждала пустая улыбка, но стоило ей исчезнуть, как все, включая старосту, от страха будто разом оцепенели.

Казалось, сейчас что-то непременно случится.

Но в итоге ничего не произошло.

Крысолов покорно ушёл.

Когда они покинули деревню, мальчик заговорил:

— Пап. А то, что говорила мама, правда?

— О чём ты?

— Что папа такой же, как остальные? Мне так не кажется.

— ……

— Они все как дураки. И трусы, и жадины… По-моему, они не такие, как папа.

После этих слов Крысолов ненадолго замолчал, а потом положил руку мальчику на голову и погладил его.

— Да. Не такие.

— Вот видишь?

— Да. Люди, которые не такие, как мы, немного отличаются. У них не такое хорошее зрение, как у нас, они не умеют играть на флейте и не могут свободно путешествовать. Они другие. Но всё же…

Крысолов на миг оборвал фразу.

— Мы такие же люди, как и они. Да, мы отличаемся, но всё равно одинаковы.

— М-м… Не понимаю, о чём ты!

Мальчик, только что приунывший, немного подумал и выкрикнул это уже своим обычным голосом.

Крысолов ещё немного погладил его по голове.

Мальчик посмотрел на Крысолова, который гладил его, мягко улыбнулся и, будто что-то вспомнив, вынул из-за пазухи какой-то предмет.

Предмет был знакомый.

Флейта.

Грубая, ещё не законченная флейта.

Та самая старая, неказистая флейта, которую Крысолов всегда сжимал в руке и почти никогда не выпускал.

Мальчик гордо потряс ею.

— Хи-хи-хик! Здорово, да?

— Очень. Почти закончил уже?

— Ага! Теперь я буду играть на ней.

— Разве ты не говорил, что подаришь её папе?

— Уж больно хорошо получилась… Эх, ладно, подарю… Но тогда расскажешь мне про маму?

Крысолов поднял глаза к небу.

— …До какого места я тогда дошёл?

— Ну, до того, как папа встретил маму в организации чёрных магов… И правда тот главарь чёрных магов сказал, что папа — особенный?

— Да, сказал. Что в тебе течёт кровь особого существа… Что ты и сам особенное существо. И, может быть, даже принц.

— Правда? Папа — принц?

— Нет, это была ложь. Твоя мама объяснила мне, что это не так. Папа — просто папа.

— …А какой была мама?

Крысолов вспомнил её — пылавшую над поленьями, и то, как она просила позаботиться о мальчике.

— …Очень красивой.

— Красивее той дворянки, которую мы встречали в прошлый раз?

— Красота есть красота. Нельзя сказать, кто красивее. Для каждого это своё.

— Тогда может быть так, что для меня она будет некрасивая?

— Да как такое может быть? Ты же мой сын. Конечно, она сочла бы тебя красивым. Для папы она была самой красивой.

— Правда?

— Чистая правда. Вообще мама была не только красивой — она была храброй, умной и очень талантливой. Я говорил тебе, что она тоже играла на флейте?

— Ага. Лучше папы?

— Намного лучше. Когда мы с мамой вместе отправились в путь…

И так, рассказывая мальчику о его маме, Крысолов бродил по центральной части континента.

А по этой центральной части континента тем временем расходились самые разные жуткие слухи.

Ходил зловещий слух, будто королевский дом с древесным гербом принёс демону в жертву бессчётное множество дев, чтобы спасти принцессу.

Но этот слух вскоре потонул в слухах о чужаке, который водит за собой крыс.

Ходил слух и о том, будто в королевском доме с лебединым гербом новая королева поднялась на своё место, сойдясь с демоном.

Но и его заглушили слухи о чужаке, разбогатевшем на ловле крыс.

В какой-то другой стране ходили слухи, будто ради богатого урожая там приносят демону жертвы,

но стоило поползти слухам о музыканте, который похищает детей, — и о том уже забывали.

Так центральная часть континента, где переплелись многие королевства, одно за другим захлёбывалась зловещими слухами, и людские нравы становились всё мрачнее; а эта мрачность порождала уже не просто страх и подозрительность, но ужас, вражду и алчность.

Страх, что если не уничтожить чужака, то в опасности окажутся они сами.

Враждебность к пугающему существу, которого хотелось стереть с лица земли.

Алчность — убить его и завладеть его богатством.

На самом же деле этот чужак охотно сбавлял цену, так что денег у него скопилось куда меньше, чем люди думали; к тому же он нередко жертвовал сиротским приютам, а благодаря тому, что крыс стало меньше, людям жилось лучше, чем в прошлом году.

Но никого это не волновало.

Потому что для них это было не важно.

Потому что он был всего лишь чужаком.

Трещали дрова.

— Хи-хи, хорошо, что так вышло.

У факела, над которым варилось рагу, мальчик улыбнулся.

— В этой деревне люди добрые.

И это были не пустые слова.

После того как пошли страшные слухи, путь Крысолова становился всё тяжелее.

То ему не платили, даже поручив работу. То вовсе не пускали в деревню, и становилось трудно раздобыть еду. А бывало и хуже: польстившись на его имущество, копали ловушки или даже доносили на него паладинам.

Поэтому позже он начал путешествовать, скрывая свою личность, но и это не слишком помогало.

Им хотя бы повезло проходить через деревню, где когда-то он недорого избавил людей от крыс, так что здесь удалось купить продуктов.

Еда как раз совсем закончилась, и положение стало затруднительным, так что это было большой удачей.

Вспомнив, каким всё более изнурительным становился их путь, Крысолов заговорил с мальчиком. В его голосе слышалась вина.

— Тебе очень тяжело, да?

— Нет, не тяжело.

— Может, уже перестанем путешествовать?

— Но ведь у нас есть причина путешествовать?

— …Ты знал?

— Хи-хи! Я же сын папы.

— …Да, ты сын папы.

— А какая причина?

— …Потому что есть люди, которые неправильно понимают твоего папу.

— Что он особенный?

— Да.

— Похоже, им просто делать нечего.

— Пф!

— Что?

— Ты сейчас сказал почти то же самое, что и твоя мама.

— Я похож на маму?

— Не просто похож. Вы прямо одинаковые.

— …Хе-е.

— Ты не хочешь увидеть маму?

Мальчик подумал и покачал головой.

— Нет. Мне нужен только папа.

— …Может, есть какое-нибудь место, куда ты хочешь пойти?

— Куда угодно, лишь бы с папой!

— Тогда поедим, поспим, а завтра решим.

— Ага!

С этими словами Крысолов разлил по мискам рагу.

Рагу с большим количеством овощей и мяса, купленных в деревне.

Они с мальчиком доели всё рагу и легли спать.

***

На следующий день, когда взошло ясное солнце,

по лесу одиноко прокатился звук, который невозможно было описать.

Такой скорбный, что от него шли мурашки…

Но, увы, для огромного леса он был ничтожен.

Поэтому люди в далёкой деревне этого скорбного крика не слышали.

Впрочем, исключения бывают везде.

Староста деревни, которую Крысолов посетил последней, и несколько деревенских мужиков всё же смогли этот звук услышать.

Потому что подошли к самому его источнику.

— Что такое? Не сдох, что ли? Не съел?

— Да быть того не может. За ним же армия и паладины гонялись, видок у него был хуже некуда. Не мог он не съесть.

— Он не заметил?

— Да нет. Хозяин лавки просто продал овощи, как я велел. Он и не знает, чем их намазали. Не первый день торгует!

— Кто его знает? От армии и паладинов ведь ушёл?

— Тогда он, по-твоему, сидел бы там вон так?

В конце направления, на которое указал один из мужиков, сидел Крысолов.

Он прижимал к себе остывшее тело мальчика и издавал звуки, по которым нельзя было понять, человек это, зверь или вообще живое существо.

От них так пробирало, что даже те, кто подсыпал яд, боялись подойти.

Хотя ни делать такое, ни видеть подобное им было не впервой.

— Чего мнёшься?.. Ты что, слухов не слышал?! Говорят, у него несметные богатства! Да ты себе жизнь устроишь!

— Д-да! Деньги, слава — всё само приплывёт! Так что иди ты.

— Я? Но он же чёрный маг.

— Да говорят, он и драться-то не умеет. Только бегает да ничего не может сделать, даже когда его из деревень гонят! Только крысами и умеет управлять!

— Во-во, именно!

— Т-твою ж…

Деревенские мужики с топорами, дубинами и вилами в руках двинулись к нему, силой алчности заглушая собственную тревогу.

Благодаря этому они смогли его услышать.

Неразборчивое бормотание Крысолова.

— Не умирай, пожалуйста, не уходи, о боже, пожалуйста, не уходи, не оставляй меня, что мне делать, если и ты умрёшь, твоя мама тоже, пожалуйста, не уходи, о боже, это из-за того, что я бежал, поэтому так вышло, неужели это и есть расплата, расплата за то, что я бежал от судьбы, тогда уж лучше меня-а-а-а-а-а…

Шорох.

Подкрадывавшиеся в тишине староста и мужики, от одного этого голоса покрывавшиеся мурашками, невольно всё-таки издали звук.

В тот же миг оборвалось и бормотание Крысолова, и шум ветра, и птичий щебет, и шелест травы.

Наступила глухая тишина.

Тишина такая, будто само существование звука исчезло.

От этого чуждого явления староста и мужики оцепенели.

А Крысолов, сидевший ссутулившись и прижимавший к себе мальчика, медленно поднял голову и посмотрел на них.

— ……

И они тоже увидели Крысолова.

На его лице, когда-то хранившем улыбку, теперь больше нельзя было прочесть ничего.

Зрелище было поистине жутким и отвратительным.

Словно мёртвое тело, утратившее что-то важное вместе с самой жизнью.

Староста и мужики, ослеплённые алчностью, при виде этой непостижимой картины почувствовали, как в голове у них всё побелело.

— Всего лишь из-за денег?..

Крысолов открыл рот.

Ему хватило одного взгляда, чтобы понять: стоящие перед ним люди намазали овощи ядом и передали их через торговца овощами.

И даже зачем они это сделали.

Он сразу увидел итог, минуя сам процесс.

Тик.

По лицу Крысолова пошла маленькая трещина.

Трещина, будто на надтреснувшем яйце.

Но крови не было.

Потому что это не было чем-то физическим.

И тогда глаза Крысолова начали наполняться чёрным дымом.

Дрррр…

А затем, в конце концов, он посмотрел на Оливера, находившегося в другом времени.

[Хелл Саммон]

В тот миг трещины разошлись по всему телу Крысолова, и из него вырвалось нечто чёрное, окрашивая в чёрный цвет всё вокруг.

Всё, до чего доставал взгляд, стало чёрной пустотой.

Исчезли сами понятия неба и земли, а следом — переда и зада, лева и права.

И тогда—

— Теперь ты доволен?

Сзади раздался голос — чужой и в то же время знакомый, сочетавший в себе несовместимое.

Оливер обернулся.

И увидел.

Мужчину, сидевшего на диване с тенью на лице.

Мужчину, который был Садовником, но отказался от ухода за садом.

Он держал в руке печенье и смотрел на Оливера.