Благородное существо (2)

Трудно было найти слово, которое подходило бы Оливеру меньше.

Потому что Оливер был существом из самых низов.

Он не знал ни отца, ни матери, вырос в приюте, а в конце концов был продан на шахту. Более того, и в приюте, и на шахте его отталкивали, так что он ползал по самому дну.

Конечно, потом ему улыбнулась удача: он увидел широкий мир и получил немало благословений. Но даже так это не делало его высокочтимым.

Потому что высокочтимость — это нечто врождённое, стоящее выше удачи и усилий.

И всё же демон сказал Оливеру именно это: что он — высокочтимое существо.

Понять такое было совершенно невозможно. Тем более что заглянуть в эмоции демона он не мог.

Оливер уже собирался спросить, но в этот миг Сгоревший тяжело шагнул вперёд и протянул к Иоанне обугленную руку.

Буднично, без всякого колебания — словно просто собирался поднять вещь.

Стук.

На этот простой жест Оливер поднял свой кватерстафф и остановил его.

Из-за резкого движения правую руку пронзила безумная боль.

— Фух...

Оливер выровнял дыхание, обливаясь холодным потом от жгучей боли.

Сгоревший молча посмотрел на Оливера, остановившего его руку.

Похоже, он не злился на то, что ему помешали.

Но от этого становилось только страшнее.

Это было похоже не на вспышку чувства, а на безличную работу, которую всё равно доведут до конца. И потому казалось ещё более неотвратимым.

На несколько мгновений пространством завладела тишина.

Иоанна, хотя демон стоял прямо перед ней, застыла на месте, а Оливер лишь удерживал его кватерстаффом.

Немного посмотрев на Оливера, демон начал ощупывать кватерстафф, перегородивший ему руку.

—...Похоже, за этой вещью хорошо ухаживали.

— Это подарок. Я протираю его раз в день.

— Мне нравится.

— Мне очень жаль, но отдать его я не могу.

Оливер сказал это совершенно искренне, несмотря на то что перед ним стоял демон.

Скорее уж он отдал бы всё своё имущество.

— Жаль... Не уберёте ли Вы его?

Сгоревший попросил это вежливо.

В его голосе, похожем на эхо, не было ни магии, ни чёрной магии, ни какой-либо иной силы — и всё же в нём звучало нечто, чему нельзя было воспротивиться.

Чистая сила слова.

Оливер тоже едва не поддался ей, но, взглянув на Иоанну, сдержался и спросил:

— А что Вы сделаете, если я уберу?

— Возьму её лицо в руку.

«Схватит Иоанну за лицо своей рукой?..»

— А потом?

— Она сгорит и исчезнет.

Сгоревший ответил так буднично, будто говорил, что в пасмурный день идёт дождь или что грязный дом надо убрать.

— А потом я сожгу и город наверху.

—...Мне правда интересно. Почему Вы хотите всё сжечь? Потому что Вас призвали краснокожие?

Оливер немного подумал, прежде чем спросить.

Объективно сейчас был не лучший момент для таких вопросов, но больше он ничего сделать не мог.

— Сложный вопрос.

Сгоревший убрал руку и сделал несколько шагов назад. Затем шевельнул пальцем, и окружающая тьма пришла в движение.

Чёрный мрак вокруг, пользуясь своими тенями, воссоздал какое-то пространство.

«Шахта?»

Это было место одновременно подробное и размытое, ясное и смутное, реальное и призрачное — противоречивое до странности.

— Нельзя сказать, что это неверно. Меня призвали, чтобы я сжёг всё дотла.

— Звучит так, будто у Вас есть и другая причина.

Сгоревший кивнул.

Всякий раз, когда двигалось его обгоревшее тело, с него осыпалась чёрная зола.

— Потому что это падший город. Его нужно очистить.

Очищение.

Слово прозвучало поразительно странно.

Потому ли, что его произнёс демон? Нет, дело было не только в этом.

До сих пор всё здесь было сплошной загадкой, но одно Оливер понял точно: этот демон совершенно не походил на то, что о демонах знали прежде.

Значит, причина была в другом.

—...Странное слово.

—...

— Сжечь — и назвать это очищением. Эти слова вроде бы и сочетаются, но не должны сочетаться.

Сгоревший вежливо протянул руку в сторону Оливера.

— Почему Вы так думаете?

— Мм... Потому что у меня такое чувство, будто Вы называете здешних людей мусором.

— Потому что они и есть мусор.

Сгоревший ответил коротко и сухо.

Его голос, похожий на эхо, из-за собственной окраски был совершенно лишён эмоций, и потому слова звучали ещё правдивее.

Без ненависти, гнева, радости или печали.

Просто мусор, который надо убрать.

Даже Оливеру трудно было подобрать имя тому ощущению, которое от этого возникало.

— Не говорите так.

Иоанна, до того оцепеневшая от смерти товарищей и подавляющего присутствия демона, с трудом открыла рот.

Она прекрасно понимала, что силой ей не победить. И всё же, словно защищая святыню, которую никто не вправе осквернять, она заставила себя заговорить.

— Как бы могущественны Вы ни были... Вы не вправе так унижать других, называя их мусором.

После этих слов Сгоревший впервые по-настоящему обратил на Иоанну внимание.

Раньше он уже тянулся схватить её, но тогда в этом было лишь ощущение: раз она здесь, значит, её надо убрать.

Саму Иоанну как личность он вовсе не замечал. Как не замечают отдельных мошек.

Но теперь было иначе.

Теперь он ясно осознал существование Иоанны.

И в тот миг, когда все напряжённо ждали, что он скажет, сцена из тьмы, созданная Сгоревшим, пришла в движение.

— Я объясню.

***

— Мама! Мама!

Первым актёром, вышедшим на сцену, был ребёнок, слепленный из тьмы.

Испуганный, плачущий ребёнок.

Затем появились второй, третий, четвёртый.

Фигуры из тьмы было трудно рассмотреть как следует, но все они были краснокожими.

Если бы его спросили, на чём он основывается, Оливер не смог бы ответить.

Он просто инстинктивно чувствовал: это краснокожие.

На сцене, созданной Сгоревшим, появились пятый, шестой и ещё бесчисленное множество краснокожих фигур, а затем люди королевства с ружьями начали гнать их в одно место, угрожая оружием.

Разумеется, все лица были ему незнакомы.

И всё же одного человека Оливер узнал.

Оливер узнал его по фотографиям, которые видел в газете и которые ему показывал Эдис, хотя здесь Кенни выглядел лет на несколько десятков моложе, чем тот, которого Оливер знал.

— Босс, мы правда это сделаем?

Дрожащим голосом спросил один здоровяк. Похоже, один из сотрудников Кенни.

С виду он был не из слабых, но, видимо, из-за той одержимости, что исходила от Кенни, был смертельно напуган.

— Конечно, сделаем! Конечно!.. Если это дело провалится, всё кончено! Всё!! Я уже даже женой ради этого пожертвовал!!

Кенни вытащил пистолет, наставил на сотрудника и начал угрожать.

Пусть это была лишь тень, его безумие, страх и нетерпение ощущались пугающе ясно.

— Запомните все! Нам больше некуда отступать! Чёрт бы всё побрал!! Меня деньги пугают больше демона, а нищета — больше ада! У тебя ведь три месяца назад третий ребёнок родился, да?!

Кенни ткнул в перепуганного здоровяка. Тот кивнул.

— А у тебя бабушка больна, так?!

Он указал на другого, и тот тоже кивнул.

— А у тебя младший брат в школу поступил, да? Ты ведь говорил, что он не вырастет таким, как ты?! А тебе жениться надо! А ты, мать твою, должен к середине месяца вернуть деньги ростовщикам, разве нет?! Нет?! Я спрашиваю, нет?!

Множество здоровяков не посмели ему возразить.

Они были здесь не только потому, что боялись Кенни.

Их привели сюда самые обычные, но при этом неразрешимые беды.

— Так что... так что давайте немедленно начнём ритуал. Того, кто замнётся, я сам убью.

Кенни приказал, и сотрудники начали выполнять приказ.

Четверо здоровяков принесли какую-то машину.

Слепленная из тьмы, она не позволяла разглядеть свою форму точно, но походила на пресс.

Один из здоровяков схватил ребёнка за волосы.

Это был тот самый первый ребёнок, появившийся на сцене.

Другой сотрудник подошёл, затолкал ему в рот воронку и начал лить через неё жидкость.

— Это ведь вино? Красное вино?

— Да.

Кенни, читая какую-то инструкцию, задал вопрос, и сотрудник ответил.

Едва услышав ответ, Кенни вытащил какую-то книгу и начал читать непонятную молитву.

Она походила на ту, что недавно произносили краснокожие, но всё же отличалась.

Это была проклятая молитва, обращённая к демону.

Здоровяк заливал в ребёнка вино, пока у того не раздулся живот.

Плачущие женщины, дети, оцепеневшие от страха, мужчины, подстреленные за попытку сопротивления.

Ребёнка, уже почти потерявшего сознание, силой уложили на машину, и двое самых крупных работников начали крутить круглые рукояти по бокам пресса.

Скрежет. Скрежет. Скрежет. Хруст. Хруст. Хруст.

Тихий звук механизма, отдающийся вокруг, и звук костей и плоти, которые перемалывало.

Это и был ад.

Ад, созданный людьми.

— Ух...

При виде того, как ребёнка расплющивает заживо, Иоанна отвернула голову.

Желание сражаться она утратила уже давно.

Но невидимая рука насильно повернула её голову обратно и заставила смотреть на происходящее перед глазами.

Скре-е-еж...

Машина сдавливала до самого предела, пока мальчика не размяло окончательно.

От него остались только куски плоти и костей, прилипшие к прессу, да смешанная с вином кровь на полу.

— М-м-магкамень! Это магкамень... Босс!

Один из работников с киркой раскопал землю рядом и закричал.

Как он и сказал, там действительно нашли магкамень.

Кровь ребёнка и грех обогатили эту землю.

Кенни, до самого мига, пока ребёнка давили заживо, без колебаний читавший молитву, в изумлении подбежал, посмотрел — и тут же радостно закричал.

И ликовал не он один.

Те самые люди, что ещё мгновение назад мучились страхом и чувством вины, при виде магкамня, ценного почти как золото, словно забыли обо всём и бросились обнимать друг друга от радости.

А дальше всё пошло с пугающей быстротой.

В том порядке, в каком они появлялись на сцене, без разбора — женщина, ребёнок, старик или беременная — каждому запихивали в рот воронку и насильно вливали вино.

Раздувшиеся животы, пресс, молитва, круглые рукояти, тела, которые лопались и ломались, и алая кровь, стекавшая, словно сок.

Ликовали все, кроме жертв.

Потому что вместо неосязаемых ценностей, о которых твердит нынешняя религия, — веры, спасения, прощения, просветления, — здесь возникал результат зримый и предельно осязаемый.

С каждым скрежетом краснокожие исчезали один за другим, а груды из человеческой плоти всё росли.

Следы греха накапливались, и вместе с ними земля наполнялась магкамнем.

Оливер видел, как стало возможным то, что все считали невозможным, — добыча магкамня.

Фан был прав.

Эта земля и вправду была землёй греха.

Землёй крови и алчности, где из краснокожих делали магкамень.

Это было не метафорой.

Всё было именно так, буквально.

— У-у... У-у...

Иоанна, белая как полотно, согнулась и застонала.

Она изо всех сил старалась не потерять сознание.

Потому что, если потеряет, уже не сможет ничего сказать.

Подавляя желание прямо сейчас всё бросить, захлёбываясь невыразимым чувством греха, она впилась взглядом в Сгоревшего.

И как раз в тот момент, когда Иоанна собиралась заговорить, Сгоревший сказал:

— Вы, наверное, хотите сказать, что не все здесь виновны?

Иоанна не смогла ответить — он слишком точно угадал её мысль.

Демон двинулся к Иоанне.

— Вы можете ручаться? Что они и правда совсем ничего не знали?

С каждым словом Сгоревший делал ещё шаг вперёд, а Иоанна бессознательно отступала назад.

Как грешница, желающая убежать от собственного греха.

— Даже если люди знали, разве они бы остановились?

Сгоревший снова шагнул к ней.

— Краснокожие. Всё равно варвары с красной кожей, не дети божьи — так что ничего страшного, верно?

Иоанна, обливаясь холодным потом как дождём, снова отступила.

И тут что-то схватило её за ногу.

Это был расплющенный в прессе ребёнок.

— Спасите меня.

— А-а...!

Иоанна, испугавшись ещё сильнее, чем тогда, когда увидела нисхождение демона, пронзительно вскрикнула и рухнула на пол.

Силы покинули её.

Дети, потерявшие в прессе человеческий облик, цеплялись за неё и умоляли спасти их.

— Я теперь буду слушаться!

— Я больше не буду лениться! И есть буду совсем чуть-чуть!

— Я хочу жить! Спасите меня!

— Больно. Мама! Я хочу к маме... И к папе тоже...!

Дети, сотканные из тьмы, были даже слабее настоящих детей.

Но Иоанна не могла ни стряхнуть их руки, ни обнять их.

Она лишь беспомощно металась, словно тонущий человек.

И в самом деле, Иоанна уже и дышать толком не могла — как тот, кто тонет.

Чувство греха, страшнее самого ужаса, сдавливало ей лёгкие.

Тем временем расстояние между Сгоревшим и Иоанной стало ещё меньше, и Сгоревший, словно судья, вынес ей приговор.

— Паладин Иоанна. Грешница, забывшая свой долг как паладина. Та, что ради близких отвернулась от далёких и смотрела на них свысока. Грязная блудница, торговавшая именем бога ради собственной тщеславной спеси. Лицемерка, которая зашевелилась слишком поздно, пытаясь хоть немного облегчить собственный грех.

Иоанна дрожала и плакала.

Дело было не в одном только страхе.

— Лживая паладин. Та фальшивая семья, которую ты защищала, закрывая глаза на страдания невинных, придёт к страшному концу. Женщина, что тебя вырастила, станет ни живой ни мёртвой, а твои так называемые младшие братья и сёстры, любящие тебя, не получив ни от кого помощи, в глухом лесу—

Тук.

Сгоревший, осыпавший Иоанну проклятиями и уже подошедший совсем близко, замолчал.

Оливер снова преградил ему путь кватерстаффом.

Оливер, с трудом затянувшись фильгаретом, зажатым в обожжённой правой руке, сказал:

— Вы заходите слишком далеко.