Рассвет (1)

Искажённое пространство, где невозможно было отличить пол, стены и потолок друг от друга.

Оливер поприветствовал мужчину, которого снова встретил там. Так было правильно.

Пусть виделись они всего два или три раза, выглядел тот мужчина точно так же, как и всегда.

Удобный диван.

Столик между диванами.

На столике — шоколадное печенье и кружка тёплого молока.

Поразительно неизменная картина.

За одним исключением.

— Значит, с Вами можно встретиться и не во сне.

С этими словами Оливер, даже не спрашивая разрешения, сел на диван напротив.

Похоже, мужчину это нисколько не задело. Во всяком случае, ответил он совершенно обычно:

— Я везде, дитя.

— Понятно...

Оливер ответил чуть более ослабевшим голосом, чем обычно, и надолго замолчал. Сначала могло показаться, что он просто устал, но, судя по тому, как он потёр переносицу, усталость и правда была настоящей.

Первым заговорил мужчина.

— Не будешь печенье?

— Да... Что-то аппетита нет.

Даже если аппетита не было, из вежливости Оливер обычно всё равно съедал хотя бы одну штуку. Но сейчас ответил так.

Что-то было не так. Мужчина это отметил.

— Тебя потрясло то, что ты только что увидел?

— Вы бог?

—...

Оливер не ответил на вопрос, а вместо этого сам задал его.

Прямо, внезапно, без обычной для него осторожности и деликатности.

Мужчина на миг замер, потом покачал головой.

—...Прости, но я не Он, дитя.

— Тогда Вы отец Крысолова?

Мужчина снова покачал головой.

— Почему ты так решил?

— Просто такое чувство... Вы как будто хорошо его знали.

Оливер вспомнил их прошлый разговор. Мужчина подробно знал и сущность Крысолова, и его имя, и многое другое.

Мужчина ответил:

— Да, я хорошо его знал. Я наблюдал за ним и даже говорил с ним лично.

— Могу я спросить, о чём вы говорили?

— О выборе. Ведь жизнь — это непрерывная череда выборов.

—...

— Он сам выбрал то, что ты видел: натянуть на себя кожу, которая ему не подходила, отвергнуть собственную сущность и пойти против естества.

Это Оливер уже слышал от него раньше. Тогда он спросил: «Разве это было неправильно?» Но теперь задал другой вопрос.

— И поэтому Вы просто смотрели? Как ребёнок ест отравленную похлёбку?

—...Похоже, ты сердишься, дитя.

— Сначала ответьте на мой вопрос, учитель... Вы видели, как ребёнок Крысолова ел отравленную похлёбку, и всё равно ничего не сделали — потому что это был его выбор? Вы ведь всё видели, не так ли? Он пошёл против естества.

Оливер спрашивал, будучи уверен: мужчина видел трагедию Крысолова.

Иначе невозможно было бы объяснить, почему он сейчас встречается с ним именно здесь.

Когда Оливер задал вопрос, пространство заполнила такая тишина, что в ушах заложило. А в этом пустом месте, где исчезли сами понятия верха и низа, правого и левого, эта тишина становилась только сильнее.

Казалось, ещё чуть-чуть — и он потеряет сознание.

После долгого молчания мужчина наконец заговорил.

— Это не кара, дитя. Это расплата.

— Расплата?

— Крысолов сам выбрал отвергнуть собственную сущность и вместо этого стать чьим-то мужем и отцом. Потому что именно в этом было его счастье.

— И в итоге погибли оба.

— Потому что он сам решил принадлежать тому миру. Нельзя получить только хорошее. Плохое тоже неизбежно приходит следом — таков закон. И несчастье, постигшее Крысолова, ничем не отличается. Он просто пережил одну из тех бед, которые могут случиться с кем угодно.

— И потому, увидев всё это, Вы всё равно ничего не сделали?

— Да, я всё видел и ничего не сделал. Да, я мог помочь, но не помог. Но не поэтому. Неважно, был бы это Крысолов или кто угодно другой — я всё равно остался бы безучастным.

Это была правда. Оливер не мог прочесть чувств мужчины, но чем-то, что было сильнее любого инстинкта, он был уверен: тот говорит искренне.

— Дитя, как ты думаешь, сколько раз на дню происходит нечто подобное? А если сложить всё с тех пор, как человек вкусил смокву, каков будет счёт? Один случай — это трагедия. Но когда их число переваливает за сотни, тысячи, десятки тысяч, это уже просто цифры.

— Для садовника это звучит противоречиво.

— Работа садовника — наблюдать, дитя. Вмешиваться — только по минимуму. Лишь в самые важные моменты. Если бы я вмешивался во всё подряд, вот это и было бы настоящим противоречием. Это шло бы против воли Бога.

— Неужели и такое — воля Бога?

— А зачем, по-твоему, вам даны головы, чтобы думать, руки, чтобы действовать свободно, и ноги, чтобы вставать? Добро и зло, правое и неправое. Если вмешиваться во всё и всё контролировать лишь потому, что нечто считается правильным, то чем это будет отличаться от скота?

Чем отличаться?

На этот вопрос Оливер не смог ответить ничего.

Потому что в глубине души целиком соглашался с человеком перед собой.

Какова бы ни была причина, в какой бы форме это ни происходило, если кто-то вмешивается во всё и всё контролирует, это уже ближе к скоту, чем к человеку.

Даже если результат будет хорошим, само это нездорово. И Бог... по крайней мере тот Бог, которого Оливер знал по священным текстам, тоже бы такого не пожелал.

Если бы Бог и правда хотел именно этого, то, как сказал мужчина, Он не дал бы людям ни головы, чтобы думать, ни рук, чтобы действовать свободно, ни ног, чтобы подниматься.

И в этот миг Оливер понял ещё одну вещь. Почему мужчина ничего не делает. И почему он так измождён.

— Похоже, Вам очень тяжело просто смотреть, учитель.

—...

— Я о работе по уходу за садом. Видеть подобное и всё равно ничего не иметь права сделать... Разве не это Вас так мучает?

Опираясь на их прежние разговоры, на беседу только что и, больше всего, на собственную интуицию, Оливер добрался до самой сути.

Садом управлял не Бог, а этот мужчина, которому Бог поручил такую работу.

И мужчина этот был смертельно утомлён.

Он видел несчётное множество случаев, подобных судьбе Крысолова, и его сердце истёрлось до предела.

Поэтому он и хотел уйти со своего места. Ждал, когда появится следующий Садовник.

И самым важным здесь был вопрос: кто станет следующим Садовником?

Тем, кто будет управлять садом вместо Бога.

От одной мысли об этом накатывал такой страх и такая удушающая тяжесть, что становилось трудно дышать. И всё же мужчина ответил на вопрос Оливера:

— Конечно, я устал. Но знаешь, что тяжелее всего?

— Даже не знаю... Я не понимаю.

Мужчина посмотрел на лицо Оливера.

Лицо его скрывала густая тень — невозможно было разглядеть даже черты, — но Оливеру почему-то казалось, что тот печально улыбается.

— То, что этому нет конца.

—...

— На самом деле это слишком очевидно. Разве у такой работы, как уход за садом, может быть конец? Это ведь не из тех дел, которые когда-нибудь завершаются.

Это было верно.

У любого дела есть цель, и большинство дел в мире, когда цель достигнута, хотя бы временно заканчиваются.

Но уход за садом был не таким делом.

Уход за садом — это, в буквальном смысле, поддержание сада в определённом состоянии.

Цель не в том, чтобы однажды её достичь и закончить, а в том, чтобы это состояние сохранялось постоянно. Иными словами, цель без конца.

Почти как подвижничество без просветления.

— Но это ещё не значит, что такая работа лёгкая.

Мужчина снова заговорил. В его голосе смешались усталость, печаль, горечь и даже что-то похожее на отвращение к самому себе. По крайней мере, так это ощущалось.

— Стоит чуть упустить зелёную траву — и она высыхает, буреет и скрючивается. К прекрасным цветам тут же липнет тля.

—...

— Ветки разрастаются как попало и уродуют весь пейзаж, плоды пожирают черви. И что злит ещё больше — по саду носятся нежеланные вредители, змеи и жабы. А я почти не имею права трогать всё это. Хотя мог бы.

В этот миг облик мужчины начал колебаться так, что это невозможно было описать словами. Словно десятки, сотни человеческих фигур смутно наслаивались одна на другую.

Он был одновременно толстым и тощим, крепким и немощным, богатым и нищим, гордым и жалким, благородным и низким.

От этого невыразимого зрелища тёмное пространство вокруг задрожало, будто откликнувшись на него.

Словно вот-вот лопнут плоть, кости и внутренности.

И всё же среди этого Оливер открыл рот и указал мужчине на его оговорку.

— Но ведь этот сад изначально такой, разве нет?

Оливер сказал: сад, которым тот управляет, — это не сад, где есть только красота и миловидность.

Видимо, замечание попало в цель, потому что бушевавшее пространство затихло.

— Верно, дитя. Это именно такой сад. Свободный, полный жизни и воли... Но это не значит, что в нём нет границ. Свобода — это право, которое сопровождается ответственностью. Свобода без ответственности — всего лишь распущенность. А распущенность — это грех.

— Поэтому Вы хотите перевернуть сад?

Оливер поднял вопрос, от которого до сих пор намеренно отворачивался и уходил. Было чувство, что если не спросить сейчас, другой возможности не будет.

К счастью — и к несчастью тоже, — мужчина ответил.

— Пока я ещё не решил перевернуть его, дитя. Но право на это у меня есть.

— Вы говорите о том, чтобы перевернуть весь сад?

— Да. Это сад, которым управлял я. Так кто посмеет что-то сказать, даже если я его переверну?

— Это будет лучшим выходом?

— Возможно... Если прежний сад исчезнет, появится новый. И в нём расцветёт новая жизнь.

— Но разве не следует сначала попытаться спасти этот сад?

Оливер сказал это сам того не заметив.

Он знал, что ему многого не хватает. Знал, что у него нет права говорить такое с полной уверенностью. Поэтому до сих пор и избегал подобных дерзких слов.

И как раз в тот миг, когда он подумал, не остановиться ли здесь, в памяти всплыли слова Амелин, директора приюта Арк, превратившейся в дерево.

«Конечно, если всё время твердить хорошие и правильные слова, а в решающий момент не суметь так поступить, то и камнями недолго закидать... Но всё равно надо. Если даже этого не сделать, у детей не будет и шанса пойти по верному пути».

Пусть страшно. Пусть потом придётся жалеть. Но сначала всё равно нужно сказать то, что правильно, — так учила Амелин.

Оливер опёрся на эти слова, которые в тот раз показались ему чем-то вроде оправдания, как на посох, и снова заговорил:

— Разве не сначала нужно попытаться спасти сад, учитель?

Оливер, до сих пор избегавший самой темы конца света, задал этот вопрос Садовнику.

Только теперь, когда у Иоанны отняли младших.

Только теперь, когда Дерик умер ради незнакомых сирот.

Только теперь, когда он увидел прошлое Крысолова.

Только теперь, когда Амелин превратилась в дерево.

Слишком поздно — но всё же именно здесь и сейчас Оливер поднял этот вопрос.

Оливер смотрел на мужчину, ожидая ответа. Мужчина тоже молча смотрел на Оливера. Так, будто ему было бесконечно грустно. Так, будто он хотел что-то сказать, но не мог.

Молчание длилось долго.

Наконец мужчина заговорил:

—...А ты сам что собираешься делать, дитя?

— Простите?

— Пойдёшь спасать стадо ягнят?

Вопрос застал Оливера врасплох, и он лишился дара речи. Он и сам ещё не решил, что делать. Поддаться порыву и уйти — или пойти туда, что считал правильным.

Оливер колебался между этими двумя дорогами.

И тогда мужчина дал ему совет:

— Если выберешь второе, ты тоже будешь страдать.

— Что?

— Я сказал: если выберешь правое дело, будешь страдать. Почти так же, как Крысолов. Даже правое дело влечёт за собой расплату.

—...Зачем Вы мне это говорите?

Оливер спросил совершенно искренне. Зачем вообще говорить ему такое?

Но мужчина вновь дал неожиданный ответ.

— Наверное, потому что я испытываю к тебе противоречивые чувства. Если посмотреть с одной стороны — даже отвратительные.

Лицо мужчины, укрытое тенью, смотрело прямо на Оливера.

Казалось, ещё немного — и его невидимый взгляд затянет внутрь.

— Я хочу, чтобы ты, дитя, пользовался одними лишь правами. Вкусил все благословения и радости мира и никогда не знал боли. Ты этого достоин... Но в то же время я хочу, чтобы ты нёс долг. Даже если это не твой долг.

—...

— Я хочу, чтобы ты шёл удобной и безопасной дорогой, — и одновременно хочу, чтобы ты пошёл по дороге, полной шипов.

— Если я всё же выберу лёгкий путь... что тогда будет с детьми?

— Ты и так уже знаешь, какова судьба стада, за которым не приходит пастух.

— Это цена за то, что я выберу лёгкий путь?

— Это расплата.

—...Можно задать Вам ещё один, последний вопрос?

— Говори, дитя.

— Крысолов... и его ребёнок... Как их звали?

Мужчина ненадолго задумался и открыл рот.

И в тот же миг его облик начал расплываться, словно погружаясь во тьму, а окрашивавшая всё вокруг темнота стала медленно рассеиваться, будто раздвигали занавес.

Словно её там никогда и не было.

За отступающей тьмой показалось что-то сияющее.

Свет, поднимавшийся после ночи.

Этот свет коснулся лица Оливера.

Наступал рассвет.