Обещание (4)

Треск…

По посоху, вобравшему в себя всё священное искусство мира, пошла тонкая трещина.

Все, забыв даже дышать, вытаращили глаза и уставились на посох.

В голове у каждого была лишь одна мысль: «Не может быть».

Жрецы, паладины, Иоанна, Кевин, даже демон.

У всех в голове звучало только это: «Не может быть».

Почему?

Потому что именно так подсказывал здравый смысл.

Священное искусство — великая сила, удерживающая порядок мира. И если трескается посох, вобравший его в себя целиком, это почти то же самое, что обрушение неба.

То, чего не могло случиться.

И не должно было.

Вот почему, даже видя это собственными глазами, они всё равно не могли не сомневаться.

Но, будто насмехаясь над этим сомнением, от одного-единственного слова Оливера сила, ниспосланная самым возлюбленным сыном бога, издала неописуемый звук и разлетелась вдребезги.

………………………!!!

Самодовлеющий свет, окрашивавший всё вокруг во тьму, рассыпался на осколки и исчез, как дым, а прочие, обычные источники света, скрытые священным искусством, вновь вернули себе сияние, и мир снова обрёл прежний облик.

Свет и пейзаж вокруг медленно возвращались.

Посреди этого Женщина на верблюде, лишившаяся посоха, беспомощно шарила рукой в пустоте, а жрецы и паладины, потрясённые до ужаса, зажали ладонями рты, распахнутые до предела.

Как люди, увидевшие то, чего видеть не должны.

Нет, возможно, не «как».

Возможно, они и правда увидели то, чего видеть было нельзя.

Потому что священная сила, которая до сих пор была самим порядком, удерживавшим мир, и едва ли не доказательством того, что бог любит людей, раскололась и исчезла.

До нелепости легко.

Печаль? Ужас? Ярость?

Они не понимали даже, какое чувство вообще позволительно испытывать.

Оставалось лишь чудовищное смятение.

И в самом деле — что должен чувствовать человек, когда проваливается земля и рушится небо?

Даже для Иоанны и Кевина, которые до этого храбро сражались, не дрогнув даже перед демоном, всё было точно так же.

Единственным, кто не дрогнул даже при виде расколотого священного искусства, был сам Оливер — тот, кто разрушил его одним-единственным словом.

Отбросив назад выбеленные волосы, растрёпанные вихрем, он поднял взгляд на Женщину на верблюде.

Та молча смотрела на руку, которой держала священное искусство, и снова и снова сжимала и разжимала пальцы.

Будто даже пережив это собственным телом, всё ещё не могла поверить в случившееся.

Заговорила она лишь спустя долгое время.

— …Как Вы это сделали?

Женщина на верблюде спросила о том, что интересовало её больше всего.

Как именно он разрушил священное искусство.

Оливер ответил, как ответил бы прежний он.

— Женщина на верблюде, я лишь посмотрел на Вас и повторил.

При этих словах на лице Женщины на верблюде появилось странное выражение.

Удивление, восхищение, вопрос, почтение.

И, что поразительно, через существование по имени Оливер на одно короткое мгновение демон обрёл что-то по-человечески живое.

Женщина на верблюде уже собиралась что-то сказать, но Оливер оказался чуть быстрее.

— Значит, Вы потерпели неудачу.

Она проглотила готовые сорваться слова и молча выслушала его довод.

— Вы сказали, что пришли по чьему-то приказу вернуть священное искусство. Но, как видите, у Вас ничего не вышло. Священное искусство разрушено… Я в чём-то ошибся?

— Нет. Вы сказали совершенно точно.

Женщина на верблюде признала это безо всяких колебаний.

Оливер продолжил:

— В таком случае теперь Вам следует вернуться. Ваше служебное дело уже пришло к своему итогу. У Вас больше нет причин оставаться здесь… Я снова в чём-то не прав?

— Нет. И на этот раз Вы правы. Каков бы ни был итог, раз служебное дело окончено, возвращаться — естественно. Но всё же уходить вот так немного жаль.

— Мне следует перед Вами извиниться?

Оливер в упор посмотрел на Женщину на верблюде и задал этот вопрос.

В его голосе, столь непохожем на прежний, слышалась твёрдость.

Услышав эту твёрдость, Женщина на верблюде тоже чуть иначе улыбнулась и покачала головой.

В её улыбке были не только расположение к Оливеру, но и уважение.

Более серьёзное уважение.

— Нет. То, что я провалила задание, — лишь моя небрежность и моя гордыня. Вам совершенно не за что извиняться. С самого начала Вы были тем, кому нет нужды извиняться, что бы Вы ни сделали.

Оливер молча слушал.

— Просто… как бы сказать? Мне любопытно. А если я всё же не уйду и доведу начатое до конца…

Оборвав фразу, Женщина на верблюде обвела взглядом людей вокруг — жрецов и паладинов.

Разумеется, те тоже смотрели на неё.

Казалось, после потери головы верблюда она ослабла по сравнению с тем, какой была вначале, но большинство всё равно чувствовали такой ужас, что им было трудно даже дышать.

Она лишилась лишь головы верблюда, а они — священного искусства и самой веры.

Того единственного меча и щита, которыми ещё могли противостоять демону.

А присутствие демона нисколько не ослабло.

Даже без священного искусства она могла стереть Святое государство с лица мира.

И она договорила:

— …Что Вы будете делать? Намерены и дальше утруждать себя, чтобы остановить меня?

На этот злонамеренный вопрос Оливер ответил не сразу.

Он обернулся и окинул взглядом всех вокруг.

Кевина и Иоанну, у которых уже почти не осталось сил, но не была сломлена воля.

И жрецов с паладинами, которые, потеряв священное искусство, утратили вместе с ним и веру, и мужество.

Когда их взгляды встретились с глазами Оливера, разрушившего священное искусство, большинство испуганно отвели глаза.

Оливер снова повернулся к Женщине на верблюде.

— Не знаю… Я и сам плохо понимаю своё сердце. Не останавливать Вас — как-то не так, но если всё же останавливать, то не уверен, что смогу. Не уверен, что мне по силам остановить Вас, Женщина на верблюде.

Оливер признал это открыто.

Что даже его сил может не хватить, чтобы остановить Женщину на верблюде.

— Однако в одном я уверен.

— Говорите.

Женщина на верблюде подняла руку, сплетённую из рук монахинь.

Но даже на это Оливер ответил всё с тем же неизменным спокойствием.

— Если, несмотря на то что Ваше задание уже окончено, Вы станете действовать лишь по своей прихоти, я, пожалуй, очень сильно разочаруюсь.

— ……

— И не только в Вас, Женщина на верблюде. Во всех вас. Я правда очень разочаруюсь.

Оливер, который обычно избегал твёрдых утверждений, всегда допуская, что мнение может измениться, а он сам может ошибаться, на этот раз сказал это прямо.

Так, чтобы любой понял: он говорит искренне.

Может быть, поэтому Женщина на верблюде медленно опустила поднятую руку.

— Вы умеете запугивать лучше, чем я ожидала.

— Это не запугивание. Я говорю всерьёз.

— Тогда Вы умеете запугивать даже лучше, чем мне показалось.

С этими словами Женщина на верблюде улыбнулась.

Оливер догадывался, что означает эта улыбка, и потому не стал расспрашивать дальше.

Вместо этого он просто уточнил:

— Тогда Вы отступите?

— Да. Потому что быть ненавидимой Вами — страшно. Но у меня есть условие. Мне и самой было бы неловко уйти просто так.

Это было настолько неожиданно, что все снова уставились на Женщину на верблюде.

Лишь Оливер спокойно спросил:

— Какое условие?

— Если в следующий раз у Вас будет случай встретиться со мной, Вы угостите меня хорошим вином и хорошей едой? Мне нравится еда этого мира, но попробовать её удаётся нечасто.

Невозможно было понять, шутит она или говорит всерьёз.

Но Оливер кивнул.

Если ценой тихого ухода демона были хорошее вино и еда, то цена была до смешного низкой.

Когда Оливер кивнул в знак согласия, безголовый верблюд подогнул ноги, составленные из рук и ног монахинь, и сел.

Когда верблюд сел, женщина, сидевшая на нём, спустилась на землю на собственных ногах.

Впервые.

Одного этого было достаточно, чтобы понять, насколько она признаёт и уважает Оливера.

Женщина на верблюде, созданная из пятидесяти шести монахинь, даже спустившись вниз, оставалась такой высокой, что на неё всё равно приходилось поднимать голову.

И всё же, оказавшись прямо перед Оливером, она опустилась на одно колено, стараясь как можно точнее сравняться с ним взглядом.

Благодаря этому Оливеру самому пришлось лишь слегка опустить голову.

— Вы хотели что-то сказать?

— Вы помните обещание, Высокочтимое существо?

Женщина на верблюде спросила об обещании.

И при этом слове в памяти Оливера мелькнул Сгоревший.

Словно прочитав эту мысль, Женщина на верблюде заговорила:

— Похоже, Вы всё-таки помните. Вы просили его не сжигать город, воздвигнутый на грехе.

Оливер молчанием подтвердил её слова.

Да, так и было.

Просьба, на которую он мог решиться лишь по неведению.

И теперь Оливер заново почувствовал весь вес этих слов.

— И взамен Вы пообещали. Что будете искать способ положить конец ужасному греху, который никогда не исчезает, — не огнём, а иным путём.

Оливер снова промолчал, но теперь уже с сомнением.

Существует ли вообще иной способ покончить с грехом, кроме огня?

Тогда он не знал ответа.

А теперь — и подавно.

Кроме как превратить всё в пепел и прах, он не мог даже представить себе способ покончить с чудовищными грехами этого мира.

Потому что грех никогда не исчезает просто так.

Чей бы грех это ни был.

Женщина на верблюде заговорила снова.

— Лично я считаю, что Вы правы, Высокочтимое существо. Покончить с грехом огнём — дело радостное и приятное, но, как Вы сами сказали, после этого не остаётся ничего. Однако…

Она выдержала паузу, подчёркивая то, что собиралась сказать дальше.

— Как бы ни были верны слова, если нет ни сил, ни воли воплотить их, они ничего не стоят. Вот почему мы молчим. Нет ничего столь же уродливого, как пустые слова.

Оливер вновь промолчал.

Он уже предугадывал, что прозвучит дальше.

И не ошибся.

— Но Вы вновь заявили, что исполните то обещание. Что не выберете путь полегче, а пойдёте по дороге, усыпанной шипами.

Оливер закрыл глаза.

Потому что понимал, о чём речь.

Потому что понимал вес этих слов.

Бремя, от которого выворачивало нутро и будто ломало плечи, терзало Оливера.

— Я…

— Вам будет невыносимо больно и тяжело.

Обещание? Пророчество?

Что бы это ни было, эти слова прозвучали из уст Женщины на верблюде.

— Возможно, даже тяжелее, чем сейчас. Но каков бы ни был итог, я буду на Вашей стороне и продолжу наблюдать за Вами.

Женщина на верблюде почтительно подняла руку, сотканную из рук монахинь.

— В надежде, что однажды, как и обещали, Вы станете великим существом. Поэтому примите это моё неразумное благословение.

Из её уст полились слова неведомой молитвы.

Оливер не принял это благословение, но и не отверг его.

Он лишь молча смотрел на Женщину на верблюде.

Спустя некоторое время молитва закончилась, и она поднялась с места.

А затем, окинув взглядом всё вокруг, произнесла, словно ставя точку в случившемся:

— Конец близится.

И вместе с этим заявлением тело Женщины на верблюде, составленное из пятидесяти шести монахинь, осыпалось вниз и превратилось в груду трупов, а взошедшее утреннее солнце осветило обращённое в руины Святое государство.