Обещание (3)

Прямого диалога Иоанны и Кевина с демоном в этом куске нет.

[Изъятие]

По одному этому слову развернулось невероятное зрелище.

Весь свет мира покинул свои места и начал стекаться в одну точку.

Тот самый свет, что разгоняет тьму, очищает скверну и озаряет мир.

Его первой целью стал пруд.

Пруд, который Женщина на верблюде отчаянно охраняла, не подпуская к нему никого.

Исток святого искусства, заключённый в этом пруду, перешёл в руку Женщины на верблюде, а следом за ним — и святое искусство более чем сотни паладинов, сражавшихся с демоном на священном холме в самом сердце Святого государства, столицы Церкви Патер.

И всё это — от одного повеления: [Изъятие].

Так естественно, будто оно просто возвращалось туда, где и было изначально...

Священный свет, озарявший ночное небо как день, теперь засиял в руке демона, а паладины, внезапно лишившиеся света, один за другим осели на землю.

Лишившись благословения святого искусства, они оказались придавлены собственным доспехом.

Но это была лишь побочная причина.

Настоящая причина крылась не в теле, а в душе.

Ведь для большинства святое искусство было силой, дарованной богом.

И вот эта сила покидает их тела и поселяется в руке демона?

Инстинктивно они могли подумать лишь одно.

«Бог в самом деле отвернулся от нас».

Одного этого было достаточно, чтобы паладины и жрецы, всю жизнь служившие богу, рухнули духом.

Под тяжестью всепоглощающего отчаяния.

Но это было лишь начало.

Не успели они прийти в себя от исчезновения святого искусства, как из-за горизонта бесчисленные потоки святого искусства, словно метеорный дождь, понеслись к руке Женщины на верблюде.

—...Не может быть.

Кто-то тихо выдохнул это вслух, уже понимая, что происходит.

Понимание приходило само, будто кто-то напрямую объяснял всё прямо в мозг.

Не только здесь, в Святом государстве, — святое искусство со всего мира стекалось в руку Женщины на верблюде.

Святое искусство окончательно уходило из рук человечества.

Пааааааааааа...!!!

Всякий раз, когда к ней притекало новое святое искусство, свет в руке Женщины на верблюде вспыхивал ещё ярче, поднимая вихри ветра.

Чем ярче становился этот свет, тем больше отчаяния проступало на лицах людей, но святое искусство в руке демона будто вовсе не касалось их чувств и продолжало разгораться всё сильнее.

Безразлично, словно всё, что сейчас переживали люди, не имело к нему никакого отношения.

Сливаясь воедино, святое искусство сияло всё ярче и ярче, пока не погасило всякий иной свет вокруг себя и не окрасило окрестности тьмой.

Это было чудовищно парадоксально.

Столь ослепительный свет — и от него же вокруг сгущается тьма.

Во тьме паладины вновь впали в отчаяние.

Те, кто недавно поднялся на ноги, воодушевившись мужеством Иоанны, впитавшей святую кровь, и волей Кевина, ставшего Архивом, только и смогли выдохнуть:

— Неужели...

Женщина на верблюде заговорила вслух — устами сестры Деллы.

Её голос был сладостным, словно хор множества монахинь.

И вместе с тем — невыносимо мучительным.

Настолько, что более сотни паладинов вокруг неё истекали кровью из всех семи отверстий — из глаз, ноздрей, рта и ушей.

То же касалось и Иоанны, впитавшей святую кровь, и Кевина, ставшего Архивом.

И посреди этого Женщина на верблюде продолжила:

— Вы правда думали, что сможете победить?

Паладины, у которых кровь текла из глаз, ноздрей, рта и ушей, не выдержали боли и опустились на колени, а головы и тела некоторых из них начали бугриться и ходить ходуном.

— Неужели вы думали, что если, не имея ни капли корысти, сплотитесь всем сердцем, решитесь умереть и пойдёте в бой, то сможете одолеть меня?

Женщина на верблюде спросила это совершенно искренне.

И в тот же миг несколько паладинов лопнули, словно прыщи.

В воздухе разнёсся звук, с которым прорвались огромные горячие влажные нарывы, и лица остальных паладинов окатило алой кровью и кусками плоти.

— Хиииик...!!

Увидев это, паладины окончательно лишились рассудка и завизжали уже скорее как звери, чем как люди.

И тогда дрогнул исполинский свет.

— Если и впрямь так, то это немного...

Женщина на верблюде подняла к небу посох, в котором сгустилось всё святое искусство этого мира.

Вслед за движением посоха не только вокруг, но и над всем Святым государством воздух пришёл в движение и начал стекаться в одну точку.

Потоки воздуха изменились вслед за движением чудовищной массы, и когда вся эта масса сжалась до предела, Женщина на верблюде закончила:

—...неприятно.

И в тот же миг она обрушила на землю посох, сотканный из святого искусства.

Сжатый до предела воздух взорвался вслед за движением посоха и отшвырнул прочь всех, кто был поблизости.

Всех, кроме двоих.

Иоанны и Кевина.

Едва увидев движение посоха, они оба высвободили силу святой крови и Архива, закрепили себя на месте и попытались остановить Женщину на верблюде.

Они инстинктивно поняли, что случится в миг, когда посох коснётся земли.

Взлетит на воздух.

Всё Святое государство целиком будет снесено чудовищной мощью святого искусства.

Но остановить её они не смогли.

Вихрь, рождённый посохом, вобравшим в себя святое искусство всего мира, не был обычным ветром — он отталкивал не только Иоанну, впитавшую святую кровь, но даже пространственную магию Кевина, ставшего Архивом.

И всё же каждый из них по своей причине не сдавался и продолжал идти вперёд.

И в этот миг у них за спиной раздался знакомый — и вместе с тем до боли давно не слышанный — голос.

— Прошу прощения.

Это был голос Оливера.

Неизвестно когда оказавшись позади Кевина и Иоанны, Оливер прошёл мимо них и как ни в чём не бывало направился вперёд.

Шаг. Шаг. Шаг.

Спокойно, будто он один существовал в другом течении времени.

Подойдя в одиночку прямо к Женщине на верблюде, Оливер небрежно выставил вперёд квартерстафф, который держал в одной руке, и остановил её посох, уже опускавшийся, чтобы ударить в землю.

━━━━━━━━━━━━━━━!

***

Когда посох и квартерстафф столкнулись, раздался звук, который невозможно было описать.

Настолько громкий, что, казалось, не было слышно вообще ничего.

В ушах стоял лишь едва различимый тонкий писк, и даже вихрь, поднятый посохом, словно по лжи исчез без следа.

Остались только тишина и покой.

Но в тот миг, когда все невольно расслабились, размытая ударная волна, разрывая воздух, разошлась сферой и грубо отшвырнула людей вокруг.

Среди них были не только паладины, лишившиеся святого искусства и не способные удержаться на ногах после вихря, но и Кевин с Иоанной.

Поражённые тем, что Оливер впервые пришёл в движение, Иоанна и Кевин попали под ненормальную ударную волну, поднятую столкновением посоха и квартерстаффа, и покатились по земле.

И хотя их протащило весьма жёстко, они не обратили на это внимания и сразу повернули головы к Оливеру.

Боль в теле была для них куда менее важна, чем то, зачем он вмешался.

К счастью, они всё ещё могли слышать разговор Оливера с Женщиной на верблюде.

[Могу ли я спросить, что это значит, Досточтимое существо?]

Сказала Женщина на верблюде, усилив хватку рукой, составленной из рук монахинь.

Дрожь воздуха позволяла косвенно ощутить её силу, но даже так посох, состоявший из святого искусства, не сдвинулся ни на йоту.

Его удерживал выставленный Оливером квартерстафф.

Все смотрели на это зрелище, и посреди всеобщего молчания Оливер заговорил:

— Вы сказали, что пришли изъять святое искусство. По официальной причине.

[...Да, Досточтимое существо.]

— Но по личной причине Вы пришли, чтобы увидеться со мной. Так ведь?

[Да... И ещё я говорила, что, если Вы того пожелаете, я могу дать Вам отдохнуть.]

— Могу ли я попросить Вас о другом?

Оливер спросил так, будто давно этого ждал.

В глазах Женщины на верблюде вспыхнуло редкое чувство — нечто вроде удивления.

Вопрос Оливера озадачил даже демона.

Женщина на верблюде спросила:

[О чём же?]

— Не могли бы Вы просто уйти? Разве своё официальное дело Вы уже не завершили?

Оливер посмотрел на посох, вобравший в себя святое искусство всего мира.

На посох, который, упершись в квартерстафф, не мог даже дрогнуть.

И в этот миг с посохом произошло нечто странное.

До этого он идеально держал равновесие с квартерстаффом, но теперь задрожал и начал понемногу вдавливать его.

Оливер тоже усилил нажим на квартерстафф, и вскоре оба оружия, словно перетягивая канат, уравновесили силу друг друга и замерли лицом к лицу.

По лбу Оливера скатилась капля пота.

Увидев её, Женщина на верблюде спросила:

[Почему Вы делаете это только теперь? Разве Вы не хотели всё бросить и отдохнуть?]

— И сейчас хочу.

[Какое противоречивое заявление. Человек, желающий отдохнуть, стоит у меня на пути.]

— Но ведь Вы любите противоречия.

[...]

— И сейчас это именно то, чего хочу я. Мне ещё... мне ещё нужно кое в чём убедиться. Поэтому не могли бы Вы отступить на этом?

Оливер попросил.

Ради людей, к которым сам уже не хотел иметь никакого отношения, он просил демона прекратить и уйти.

Демон с лицом сестры Деллы долго размышлял, прежде чем ответить:

[Вообще-то, Вы не ошибаетесь. Я почти завершила свою миссию.]

— Почти?..

[Я всё изъяла, но ещё не унесла это с собой. Так что моя миссия пока не закончена.]

Женщина на верблюде передала мысль напрямую.

Смысл был прост: только она решает, в какой момент её миссия считается завершённой.

[Но уходить просто так мне не хочется. Мне слегка неприятно.]

Женщина на верблюде обвела взглядом паладинов вокруг.

Этих надменных паладинов, которые и вправду бросились на неё, рассчитывая победить.

— Даже если я попрошу, Вы всё равно не согласитесь?

[Хе-хе... Как похоже на тот раз, когда Вы встретились со Сгоревшим.]

—...

[Тогда Вы тоже просили. Просили не сжигать город, построенный на крови хонъин.]

— Да. И он внял моей просьбе.

[Верно. Изначально он собирался сжечь всё, но сжёг лишь четверть. Щедрая уступка. Впрочем, хоть с виду он и строит из себя сурового, в душе он довольно мягок.]

Пальцы Женщины на верблюде сжались крепче.

[Но я не такая. Можно любить щенка, но если пёс по-настоящему скалит клыки, его нужно наказать — иначе не успокоишься. И это не меняется даже потому, что об этом просите Вы, Досточтимое существо.]

Пальцы сжались ещё сильнее.

Посох Женщины на верблюде медленно, но верно оттеснял квартерстафф Оливера.

Её сила понемногу начала превосходить силу Оливера.

Оливер тоже напряг руку в ответ, но полностью сдержать её не мог.

— Вот как.

[Вы мне нравитесь, но у просьбы, которую можно исполнить просто по доброте, есть предел. Простите за дерзость, но, пусть Вы и Досточтимое существо, пусть лично Вы мне и нравитесь, права приказывать мне у Вас нет.]

Слова Женщины на верблюде отозвались у него в ушах.

Есть те, кому Оливера жаль.

Есть те, кто им восхищается.

Есть те, кому он нравится, но признавать его они всё равно не собираются.

Похоже, Женщина на верблюде, как и говорила сама, относилась именно к третьим.

Оливер ей нравился, но признавать его она не собиралась.

И всё же Оливер никак не отреагировал.

Ни печали, ни сожаления, ни даже разочарования.

Потому что он действительно всего лишь попросил.

Он вовсе не жаждал признания демона.

— Тогда ничего не поделаешь.

[Если я Вас разочаровала, позвольте принести извинения.]

— Я не разочарован. Это была лишь просьба.

[Тогда что Вы намерены делать теперь?]

— Мне придётся сделать так, чтобы Вы не могли не уйти.

[Что?..]

Не поняв ответа, Женщина на верблюде переспросила.

К счастью или к несчастью, очень скоро она поняла, что он имел в виду.

Оливер провернул квартерстафф и резко выбросил его вперёд.

— Рассыпься.

И с этими словами святое искусство, которое Женщина на верблюде держала в руке, разлетелось вдребезги.