Адвент (2)

— Э?

Сначала у неё вырвался лишь ошеломлённый возглас.

Возглас человека, который не может поверить в то, что произошло у него на глазах.

— Э-э?..

Вторым вырвался уже возглас осознания.

Поверить было невозможно, но раз она увидела это собственными глазами, оставалось только принять.

— Э-э-э... А-а-а-а-а!!

До конца осознав случившееся, сестра Делла прижала к груди сломанную руку и закричала.

Словно голосом выплёскивала нахлынувшую с опозданием чудовищную боль.

Это было нетрудно понять.

Рука не просто сломалась — её в локте согнули в обратную сторону.

Словно кто-то, исполненный злобы, нарочно её вывернул.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а...

Сестра Делла, будто о чём-то догадавшись, обвела взглядом всё вокруг и издала не полный боли крик, а стон ужаса.

И тогда она увидела.

Увидела, что монахини, которых она воскресила, вышли из-под контроля и возносят молитву.

Переплетённые из десятков трупов, эти создания становились на колени множеством ног, складывали множество рук и возносили молитву множеством ртов.

И это было ещё не всё.

Монахини, которые ещё совсем недавно были скованы льдом и не могли даже пошевелиться, неведомо когда уже выбрались из него, встали на колени, сложили руки и начали читать молитву вслух.

Но что-то было не так.

Все пятьдесят пять монахинь, заполнивших зал, смотрели в сторону.

Словно рядом с ними что-то было.

И странность на этом не заканчивалась.

Дрожащие руки, застывшие губы... От монахинь веяло чем-то неестественным, будто они двигались не по собственной воле.

И это было не просто ощущение.

— Э-э...

Глазам сестры Деллы постепенно открылось нечто.

По обе стороны от монахинь, тоже стоя на коленях, нечто расплывчатое силой удерживало их за руки и нашёптывало молитву им на ухо.

Это была тьма.

Тьма в человеческом обличье.

Эта тьма, склонившись к самым ушам монахинь, продолжала шептать им молитву.

И монахини в точности повторяли эту молитву.

Против собственной воли.

— А-а-а-а...

Увидев это собственными глазами, Делла застонала куда жалобнее, чем прежде.

Потому что только она понимала, что будет дальше.

Потому что она знала, какое решение приняла Герцогиня.

Герцогиня решила сменить жертвы.

С девочек на монахинь — сменить материал для тела, которое должно было сойти на эту землю.

Кваг-!!

В тот же миг, как Делла осознала истину, в том месте, где стояли монахини, вздыбилась глыба льда.

До боли знакомой формы.

Поразительно, но лёд, созданный силой духа, принял в точности тот же облик, что и алтарь, который Кевин разбил совсем недавно.

Даже узоры и щербины, высеченные на надгробиях монахинь, были воспроизведены в мельчайших деталях.

О-сса-а-ак...

У Деллы по спине пробежал холод, и она рефлекторно посмотрела на Кевина.

С отчаянной надеждой — а вдруг, хоть на один шанс из десяти тысяч...

Но эта надежда, как и все надежды, которые Делла лелеяла всю жизнь, рассыпалась в прах.

На лице того краснокожего мага тоже застыло выражение растерянности и ужаса — он явно не понимал, что происходит.

Это сделал не он.

Власть над льдом, покрывшим всё подземелье, уже давно ушла из его рук.

И, словно подтверждая это, в самом центре ледяного алтаря сам собой начал проявляться узор, хотя Кевин не делал ничего.

Знак перевёрнутой короны внутри круга.

Кевин, похоже, и сам был потрясён — он неотрывно смотрел на него.

Но тут что-то показалось странным.

Его взгляд, направленный сюда, чуть смещался в сторону.

Не на алтарь из ледяных надгробий, а немного правее...

Прямо рядом с самой Деллой.

Уловив этот взгляд, Делла, будто сломанная деревянная кукла, одеревенело повернула голову в сторону —

и увидела.

Тени в человеческом облике, которые уже окружили её.

Эти тени с человеческими очертаниями тянули к Делле руки, читая молитву своими чёрными ртами.

И в то мгновение, когда Делла хотела что-то им сказать,

хруст-!!

они просто свернули ей шею.

***

Хруст-!!

Раздался звук чего-то ломающегося.

Так буднично.

Так ничтожно.

Но все, кто видел эту сцену, оцепенели от ужаса.

От того, как Деллу схватила тьма и сломала ей шею.

От того, как она, всё ещё не в силах умереть, только хрипела и давилась воздухом.

Монахини, схваченные тенями в человеческом облике, не могли даже закричать — они были заняты тем, что повторяли молитву.

Но по их щекам текли слёзы — они оплакивали смерть Деллы.

А может, ужасались будущему, которое ждало их самих.

Так или иначе, смерть Деллы потрясла всех монахинь.

Но не только их.

Потрясены были и Кевин с Иоанной, стоявшие напротив Деллы.

—...

Оба, подавленные зрелищем перед глазами, молча смотрели на Деллу со сломанной шеей.

Она всё ещё была жива.

— Кх... кх...

Кричать с переломанной шеей она не могла, но кровавые слёзы, струившиеся из глаз, говорили о том, что жизнь ещё не покинула её.

Зрелище до боли жалкое.

Но безжалостные тени, окружавшие её, продолжали ломать её тело в том же состоянии.

Хрусть!

Сначала вывернули в обратную сторону оставшуюся руку.

Хрясь!

Потом — суставы ног.

Трр-хруст-!!

А затем сломали плечи и таз.

Словно сжимая сестру Деллу.

Больше всего в этой сцене бросалось в глаза лицо Деллы.

Искажённое болью, ужасом и раскаянием, это лицо после нескольких прикосновений рук тени в человеческом облике вернулось к прежнему — кроткому лицу доброй монахини.

Но даже после этой перемены монахини, Иоанна и Кевин ощущали лишь необъяснимое отторжение, омерзение и страх.

Страх до невозможности чуждый и чудовищный.

Как бы это сказать?

Пусть и звучало противоречиво, но это было похоже на встречу со злобой, полной благожелательности.

Даже в облике Деллы, у которой было переломано и спрессовано всё тело, но на лице застыло умиротворение, чувствовалось это странное противоречие.

Злоба, полная благожелательности.

Это было словно...

Вшух!

Факелы, освещавшие подземелье, разом заходили ходуном.

И одновременно с этим монахини разом прекратили молитву и поднялись с мест.

Теперь молитву читали трупы и скелеты монахинь, спавшие здесь сотни лет.

Окружив живых монахинь, они единодушно возносили молитву.

Хотя монахини замолчали, сама молитва не только не стихла, но, наоборот, зазвучала ещё громче.

Потому что в темноте, куда не доставал свет факелов, появлялись всё новые силуэты и тоже молились.

Чва-а-а-ак!!

Послышался звук рвущейся ткани.

Все монахини уже стояли обнажёнными, сбросив чёрные рясы — знак их сана.

Как в миг рождения.

Положение было до крайности непотребное.

Но никто не выказывал и тени смущения.

Ни Кевин с Иоанной, которые смотрели на это.

Ни даже сами монахини.

Потому что страх, затопивший их, был несравнимо сильнее стыда.

Мёртвые монахини, окружив живых, снова возносили молитву вместе с тьмой.

Под эту молитву монахини одна за другой двинулись к алтарю.

Против собственной воли.

Обнажённые, как в миг рождения, монахини с искажёнными ужасом лицами мягко обняли друг друга.

И в таком состоянии...

Кванджиджи... фаак!! Чигогок...!!!

Удддд... тук!! Ккудудудык!!

Кванджиджиджик! Ккыгыгыгыгы-!!

они стали единым целым.

Сломанная кость совмещалась со сломанной костью.

Разорванная кожа сцеплялась с разорванной кожей.

Лопнувшая плоть слипалась с лопнувшей плотью.

Разорванные сосуды соединялись друг с другом.

Кровь смешивалась с кровью.

Монахини становились единым целым.

Не одна и не две — все до единой, включая Деллу, сжимали друг друга в объятиях.

Это было зрелище одновременно прекрасное и чудовищное.

Так, разбрызгивая во все стороны кровь и куски плоти, монахини превратились в один огромный ком, будто из глины, а их плоть и волосы всё сильнее окрашивались густой краснотой крови.

Хруст! Хрясь! Кваджик!!

Так пятьдесят шесть монахинь, слившихся воедино, под треск рвущейся плоти и ломающихся костей начали выстраивать новую форму.

А молитва всё это время не умолкала.

Ква-а-а-анг-!!

Среди этой ровной и вместе с тем величавой молитвы прогремел чудовищный грохот.

Опомнившись, Кевин ударил магией по трупам монахинь, которые окружали его.

Старые тела, столетиями валявшиеся здесь, безвольно рассыпались под ледяными столбами, созданными Кевином, и путь открылся.

И едва проход появился, Кевин, даже не спрашивая мнения Иоанны, вскинул её на плечо и бросился бежать.

Утверждать наверняка он не мог, но благодаря тому, чему его когда-то научил Мерлин, он примерно понимал, куда всё идёт.

Ритуал, который проводила сестра Делла, провалился.

Но сам ритуал как таковой — нет.

Звучало абсурдно, но это была правда.

Потому что сам по себе ритуал призыва демона был, по сути, лишь формальностью.

Главнейшим в призыве демона была не церемония, а воля самого демона.

Как бы точно ни соблюдались все этапы обряда, если демон не откликнется, всё это не имеет никакого смысла.

А значит, и наоборот: даже если форма ритуала окажется нарушена, он всё равно может завершиться успехом, если у демона есть на то воля.

Просто главным действующим лицом обряда стала не Делла, а сам демон.

До крайности нелепо, но такова была реальность.

И если судить по этой нелепой реальности, сейчас демон собирался низойти на эту землю собственной волей.

Принеся в жертву Деллу и монахинь — тех самых, что уже принесли в жертву девочек.

Дух, исчезнувший в ужасе, был тому лучшим доказательством.

Это уже вышло за пределы возможностей Кевина...

Нет, за пределы человеческого.

Теперь никто, кто бы ни пришёл, уже ничем не смог бы помочь.

Поэтому Кевин решил бежать.

Сомнительно, что это имело смысл, но просто стоять на месте и ждать смерти он не мог.

Нужно было уйти как можно дальше отсюда, пока демон ещё не сошёл в этот мир—

— Не могли бы Вы остановиться?

Стоп.

Внезапно раздался мысленный голос.

Воздух на миг застыл, и Кевин тоже замер, словно его сковало льдом.

Он остановился не просто потому, что услышал голос и рефлекторно подчинился.

Нет.

Нечто куда более прямое и абсолютное вместе с самим воздухом схватило его тело.

Это была власть.

Не магия, которой пользуются люди, и не чёрная магия.

Иная по своей природе сила.

Сила, которой пользуются не люди.

И доказательством тому было то, что, как бы Кевин ни рвался прочь, так что жилы на шее вздулись, тело ему не повиновалось.

Плоть поставила приказ выше воли своего хозяина.

Единственное, что ему было дозволено, — развернуться и вернуться назад.

И Кевин решил, что так даже лучше.

Если выбор всего один, всё равно пойдёшь только туда.

Тогда уж лучше встретить это лицом к лицу.

Истина, выученная ещё в детстве.

Опустив Иоанну на землю, Кевин развернулся и посмотрел в сторону алтаря, где собрались монахини.

Там стояла обнажённая женщина.

Женщина на верблюде, сложенном из пятидесяти шести монахинь...

Это было поистине нечто невероятно странное.

Ноги верблюда, составленные из множества рук и ног.

Брюхо, созданное из животов и грудей монахинь.

Хвост, сделанный из волос монахинь.

Бока, сложенные из торсов молящихся монахинь.

Горб из спин монахинь.

Морда верблюда из лиц монахинь.

Верблюд, составленный из монахинь, был до кощунства ужасен и отвратителен, и в то же время от него невозможно было отвести взгляд — в нём была своя страшная красота.

Оттого он казался ещё более жутким.

Но даже эта жуть меркла перед той, кто сидела на нём верхом.

Женщина, сложенная из переплетённых обнажённых монахинь вокруг чудовищно изломанного тела Деллы, если не считать головы, смотрела сверху вниз на Кевина и Иоанну.

Глазами Деллы.

В этом взгляде было что-то по-своему милосердное — и оттого ещё более леденящее.

Потому что это милосердие напоминало то, с каким человек смотрит на милого щенка.

Да.

Вот оно.

Злоба, полная благожелательности.

Непостижимая, до невозможности чуждая, беспощадная милость, которую даруют в одностороннем порядке.

Как человек относится к собаке.

Но Кевин и Иоанна не почувствовали в этом унижения.

Потому что безжалостная милость, исходившая от женщины, была основана не на высокомерии, а на факте.

И всё, что могли сделать Кевин и Иоанна, — даже подавленные страхом, не пасть на колени и сохранить настороженность.

Сохранить хотя бы волю и достоинство.

Женщина на верблюде, видимо, тоже это поняла.

Слегка улыбнувшись Кевину и Иоанне, она подняла переплетённый палец, сложенный из рук монахинь, и приложила его к губам.

Словно показывая, что не намерена причинять вред.

А затем рукой, составленной из рук монахинь, прикрыла грудь и изобразила смущение.

— Вот ведь... Как неловко. Я давно не бывала в этом мире и совсем забыла о приличиях.

Сказала она мысленно.

И в тот же миг лёд, покрывавший всё подземелье, в одно мгновение рассыпался на осколки, а подземная часть монастыря вернулась к прежнему виду.

Осколки льда, словно подхваченные бурей, вихрем собрались над головой Женщины на верблюде.

Когда лёд исчез, под ним вновь открылись золотые нити, белоснежное кружево и вылитое на пол благовоние, а рядом с разорванной рясой всё это оказалось перед ней, будто вернувшись в исходное состояние.

— Перед такой встречей нужно соблюдать приличия.

И стоило Женщине на верблюде произнести это, как сброшенные монахинями чёрные рясы слились в одну и превратились в огромное платье.

В старинное платье, какое впору носить лишь особам королевской крови.

Это платье, словно проходя сквозь тело, естественно окутало Женщину на верблюде, а сверкающие золотые нити расшили его, будто звёздным светом.

Зрелище, в которое трудно было поверить даже собственными глазами.

Когда золотые нити легли густой вышивкой, платье из чёрных монашеских одежд превратилось в сияющее золотое одеяние, а по краю его обрамило белоснежное кружево.

Платье было завершено.

Тонкий слой благовония лёг поверх него, завершая наряд.

В одно мгновение Женщина на верблюде полностью преобразилась.

Под конец она взяла обеими руками собранный над её головой лёд и водрузила его себе на голову.

Лёд, рассыпая мерцающую ледяную пыль, превратился в корону.

Ледяную корону.

А над ней руки монахинь взметнулись вверх, словно рога, сложились в странный жест, полный неведомого смысла, и тем завершили венец.

Увидев это, Кевин и Иоанна поняли инстинктивно, хотя никто им ничего не объяснял.

Демон полностью сошёл в человеческий мир.

— Здесь немного душновато, не так ли?

Сказала она — уже полностью низошедшая в этот мир.

И одновременно с этим подняла вверх указательный палец.

В тот же миг подземная усыпальница, лежавшая в самой глубине под монастырём, вместе с куском пространства вырвалась на поверхность и разрушила обитель.

Огромное облако пыли расцвело над землёй и в одно мгновение разнесло всё вокруг.

А посреди этого Женщина на верблюде сказала:

— Ах, как свежо.