Затишье? (1)

Повар-человекоед Гензель родился в самой обычной семье.

Хотя нет, пожалуй, даже не в обычной. Слишком уж бедной.

Настолько бедной, что родные родители могли бросить собственного ребенка в лесу.

Прошло много лет, и большинство воспоминаний со временем стерлось, но почему-то именно тот момент Гензель помнил отчетливо.

Тот миг, когда родители его бросили.

Возможно, потому, что тогда он впервые вкусил настоящее бессилие и настоящее унижение.

Бессилие от того, что он понимал: его ведут, чтобы бросить, и всё равно должен был идти за отцом, потому что не хватало сил сопротивляться.

И унижение от того, что, несмотря на это, ему пришлось вернуться к родителям, которые бросили его ради собственного выживания.

В те годы, несмотря на свой юный возраст, Гензель уже до костей, до самого нутра понял, что такое подлинное бессилие и подлинное унижение.

Но это был ещё не конец его несчастий. Реальность всегда превосходила воображение.

На следующий день после того, как он вернулся, ориентируясь по заранее разбросанным камешкам, отец без всякого стыда снова повёл его в лес. На этот раз — в лес ещё более глубокий и ещё более дикий.

Гензель не успел запастись камнями и в итоге был вынужден ронять на землю вместо них куски зачерствевшего хлеба. Отрывая по кусочку.

Дальше всё было предсказуемо.

Отец снова бросил его и ушёл. Уже во второй раз. Во второй.

Но на этот раз Гензель не смог вернуться. Потому что брошенные им хлебные крошки склевали птицы и сожрали звери. Иными словами, он заблудился.

Заблудившись, Гензель стал бродить по лесу.

Потому что больше ему ничего не оставалось.

Ноги распухли, слёзы высохли, тело всё сильнее покрывалось грязью.

Но тяжелее всего был голод. Голод, который высасывает силы, скручивает внутренности и в конце концов угрожает самой жизни.

Жестоко, но голод нарастал постепенно, словно яд, растекающийся по телу, и в тот миг, когда он уже был готов погасить его жизнь, Гензель уловил запах еды.

Запах жареного мяса, мягкого супа, только что испечённого хлеба и сладостей.

Словно зачарованный, Гензель пошёл на этот запах и обнаружил хижину, стоявшую в самой-самой глубине леса.

В хижине жила молодая женщина. Очень красивая и очень добрая.

Она была так добра, что впустила в дом незнакомого мальчика и собственноручно угостила его едой. И сладостями тоже.

Такая доброта — впервые в жизни... И всё это оказалось ложью.

Она была чёрной магессой. Более того — чудовищной ведьмой, которая пожирала детей, чтобы сохранять жизнь и молодость.

Всю эту доброту она проявила лишь затем, чтобы схватить рыбу, сама заплывшую в сеть.

Наверное, именно тогда это и случилось впервые.

Впервые Гензель сам отпустил волю к жизни.

Разве не так? Зачем ему было жить? Родные родители его бросили, а помощь, пришедшая словно чудо, оказалась всего лишь прологом к ещё большей трагедии.

Жизнь была адом. Адом голодных духов, где все без конца отнимают друг у друга и пожирают друг друга.

Тогда Гензель был слишком слаб, чтобы жить в таком аду, и больше не желал терпеть боль.

Поэтому он покорно решил позволить себя съесть. Лишь бы только без мучений...

И в тот миг, когда он уже собирался отказаться вообще от всего, к Гензелю пришло второе чудо. Настоящее чудо.

Его младшая сестра, на которую он даже не обращал внимания, убила ведьму.

Поняв, что действие пожирания ослабевает и ведьма постепенно стареет, сестра обманом загнала её в печь и сожгла заживо.

Закопчённое лицо и обожжённые руки, которыми она не давала ведьме выбраться, были тому доказательством.

Ради Гензеля, который даже не интересовался ею, его младшая сестра проявила и смекалку, и мужество — и сожгла ведьму.

Именно тогда Гензель впервые понял: как родителям не было до него дела, так и ему самому не было дела до младшей сестры.

Для него дорога была только собственная жизнь. И тогда Гензель осознал, что ничем не отличается от своих родителей.

И всё же сестра рискнула жизнью, чтобы спасти его. Только потому, что он был её единственным старшим братом.

С того дня Гензель решил: какой бы опасный мир ни обрушился на них, Гретель он обязательно защитит. Чего бы это ни стоило.

Так Гензель и стал Поваром-человекоедом. Самоучкой освоил знания, отнятые у ведьмы, ел ведьмину плоть, пожирал других людей, наращивая силу, и дошёл до своего нынешнего положения, предав даже любимую женщину.

Только ради того, чтобы защитить младшую сестру.

Ради этого он был готов на всё. Даже пожертвовать собственной жизнью.

«Я ведь решил, что так и будет...»

После отчаянных усилий Повар-человекоед, пробудившийся в настоящего дракона, вспоминал своё прошлое и своё решение — и плакал.

Потому что прямо у него на глазах квартерстафф пронзил сердце его младшей сестры Гретель, а сам он, схваченный и насквозь пробитый теневыми лозами и кольями, ничего не мог сделать.

И потому ему оставалось только плакать.

Больше он ничего не мог.

Повар-человекоед, ставший драконом, был скован одними лишь тенями, и Оливер, молча сжав руку, ещё глубже вогнал квартерстафф, уже торчавший в сердце Гретель.

Очень медленно.

— ······!!

От боли — от того, что ей живой пронзали сердце, — Гретель беззвучно закричала, а Повар-человекоед отчаянно забился, пытаясь стряхнуть с себя державшие его тени.

Но так и не смог.

Хуже того — из тех мест, где его держали и пронзали, у него начали вытягивать эмоции, жизненную силу и магическую силу.

Это было непостижимо. Дракон — легендарное существо, способное обрушить гору голыми руками, — и всё же не в силах стряхнуть даже эти тени.

Ему оставалось лишь бессмысленно биться и смотреть, как умирает его сестра.

И что было хуже всего, Оливер просто молча наблюдал за Поваром-человекоедом.

С неподвижным, будто маска, лицом, в котором совсем не чувствовалось ничего человеческого.

Повар-человекоед, захлёстнутый тревогой, гневом и скорбью, стиснул зубы так, что те едва не сломались.

С единственной мыслью — спасти сестру.

Когда-то спасли его. Теперь настал его черёд спасать. Разве не так? Разве не в этом долг старшего брата?

С этой мыслью он попытался содрать с себя тени.

— Пу-ук! Пу-ук! Пу-ук!

Но эта решимость ничего не изменила. Стоило Оливеру чуть склонить голову набок, как появились новые лозы и колья, вонзившиеся в тело Повар-людоед, словно клинья.

Драконью чешую, будто в ней вовсе не было никакой прочности, пронзили насквозь, и тело Повар-людоед, получив смертельные раны, лишилось свободы.

Новый кол вошёл даже в шею, и потому он тем более не мог издать ни звука. Он не мог ни оплакать сестру, ни утешить её, ни позаботиться о ней.

Ему оставалось только беззвучно плакать.

— Б... братик.

— Кх...! А...!...А-а-ах!!

Жизненная сила Гретель, чьё сердце было пронзено квартерстаффом, медленно угасала, а Оливер, даже не взглянув на неё, подошёл и уставился на Повар-людоед.

Долго.

Молча.

И всё это время вместе с кровью из тела Гретель уходила жизненная сила, а из тела Повар-людоед тени высасывали мощь, возвращая его к прежнему облику.

И всё же Повар-человекоед не то что не испугался — он беззвучно взревел на Оливера.

Что убьёт его. Что тот должен его освободить. Что он непременно отомстит. Что пережуёт его с головы до ног так, что не останется и следа.

Так что пусть отпустит его. Пусть пощадит хотя бы сестру. Это он был виноват.

Но Оливер не ответил ни единым словом. Он лишь нагнулся, чтобы оказаться с Поваром-человекоедом на одном уровне глаз, и продолжил смотреть на него в упор тем же лицом, похожим на маску.

Ни слова.

— ······.

Даже прекрасный свет, который всегда привлекал внимание Оливера, исходил сейчас от Повар-людоед — но он никак не отреагировал.

Он просто безучастно смотрел, как Повар-человекоед мучается и умирает.

Время шло, и Гретель, с квартерстаффом в сердце, потянулась рукой к своему беспомощному брату — и умерла.

Для того, кто прожил сотни лет, пожрал бессчётное множество магов и даже королей магов, проник в Университет Локюлли и в конце концов поглотил даже силу ада, это был слишком пустой и слишком нелепый конец.

— А-а...!! А...! Ка-а...!

Лишь Повар-человекоед, видевший её смерть собственными глазами, беззвучно рыдал пробитой гортанью.

От него исходил прекрасный и вместе с тем чудовищный свет, какого никто прежде не излучал.

Его хватило бы на три, а может, и на четыре фильгарета.

Настолько искренними были чувства Повар-людоед к младшей сестре.

Но Оливер, с тем же самым выражением лица, что и вначале, лишь смотрел на него, поравнявшись с ним взглядом,

а Повар-человекоед, ненавидя Оливера перед собой, собственное бессильное себя и весь мир, медленно и мучительно испустил дух.

— ······.

Безжизненно обмякший Повар-человекоед. И Оливер, молча смотрящий на него.

Через несколько минут Оливер выпрямил спину и колени и среди опустевших руин встретился взглядом с Мерлином.

Мерлин молча смотрел на Оливера, и Оливер, прочитав что-то в этом взгляде, будто в замешательстве несколько раз поднял и опустил руку в воздухе, а затем наконец заговорил.

—...Похоже, я проголодался.

***

Лабили лежал в руинах после теракта Повар-людоед.

На окраине этого Лабили, пострадавшей меньше прочего, был один полутёмный подвал, куда едва-едва подавали электричество.

С виду это было совершенно обычное место, но на деле — одна из явок Мильё, которую Люсьен Мюра из фэмили Мюра предоставил Оливеру.

Как и просил Оливер, подвал был хорошо укрыт, отличался просторностью, а в одной части этого просторного помещения стоял стол.

Впрочем, стол был не так уж важен.

Важно было то, что на нём лежали стопки газет.

Газеты, выпущенные за четыре дня, прошедшие после чудовищной катастрофы в Лабили. И в полном соответствии с царившим в городе хаосом на первой полосе каждой из них огромными буквами были набраны броские фразы.

[Враг всего мира, Повар-человекоед из Чёрной Руки, мёртв!]

[Королевская армия и великий архимаг Архив объединились и истребили зло!]

[Палец Чёрной Руки мёртв!]

[Фракция простолюдинов вступила в сговор с чёрным магом?!]

[Университет Локюлли защитил жителей города.]

[Исчезла ли угроза, исходившая от злобного чёрного мага?!]

[Лидер Фракции простолюдинов Чан арестован. Полицейское управление обязано выяснить правду.]

[Центральное полицейское управление Галлоса уничтожило остатки чёрных магов.]

[Королевская армия одолела врага мира.]

Всевозможные заголовки — настолько броские, что прямо приковывали взгляд. Но внутри почти везде было написано одно и то же.

Что Повар-человекоед вступил в сговор с Фракцией простолюдинов, поднял мятеж, а великий архимаг Архив, Университет Локюлли и королевская армия Галлоса его остановили...

Конечно, с правдой эта история имела лишь отдалённое сходство, но в обществе всё знали именно в таком виде, и каждая редакция уже сочиняла статьи на свой лад, исходя из этой версии.

Казалось бы, одна и та же тема четыре дня подряд должна была наскучить, но происшествие оказалось настолько огромным и настолько поразительным, что с каждой новой статьёй интерес не угасал, а только разгорался всё сильнее.

Словно дрова, подброшенные в жаровню.

Но Оливер лишь раз пробежал глазами эти газеты, после чего так и бросил их на столе и сосредоточился только на обработке трупов, добытых на этот раз.

Тела тех, кого он велел проглотить Бигмаусу, были по одному разорваны на куски, так что возни с ними было много, но Оливер не обращал на это внимания и в одиночку опускал изорванные тела в кровяной резервуар, восстанавливая и обрабатывая их.

Словно человек, с головой ушедший в работу, чтобы забыть о чём-то тягостном.

Из-за этого дело двигалось невероятно быстро.

Даже слишком.

— Впечатляет. Уже столько сделал... Ты хоть спишь?

Из пустоты внезапно раздался голос.

Это был Мерлин.