Усталость (4)

— Уходите отсюда.

Это были первые слова Иоанны после того, как она очнулась на старой-престарой кровати.

Не просьба о помощи, а приказ покинуть это место, покинуть самый центр континента.

От этих совершенно неожиданных слов бездонные глаза Оливера дрогнули, и он посмотрел на Иоанну.

Приглядевшись снова, он убедился: её состояние было по-прежнему ужасным.

Руки и ноги были переломаны и уложены в шины; чистое и красивое прежде лицо было так изуродовано, что его пришлось почти целиком закрыть бинтами и марлей. Белая кожа пошла багровыми пятнами от кровоподтёков.

Целого на ней оставалось меньше, чем изломанного.

Если бы не глаза тёмного мага, видящие эмоции насквозь, он мог бы решить, что от тяжёлых ран у неё просто вырвались бессвязные слова.

Но это было не так. Как бы тяжело она ни была ранена, разум Иоанны оставался ясным, и она прекрасно понимала, что говорит.

Она искренне сказала Оливеру уйти.

В тот самый миг, когда Крысолов похитил её младших.

Доказательством тому было то, что в её груди клокотали невыразимые скорбь, боль и отчаяние, будто жерло вулкана.

И всё же Иоанна, подавив в себе желание попросить Оливера о помощи, велела ему уйти.

Правда. Правда. Это было совершенно неожиданно.

—...Вы это всерьёз?

Оливер, услышав её слова, вдруг спросил это, погрузившись в раздумье. Не потому, что так велела голова, а потому, что так велело сердце. Он и обрадовался, и не понял.

— Мне и правда можно уйти?

Оливер спросил снова, и Иоанна промолчала.

Но это было неважно. Для Оливера ответ изначально не имел особого значения.

Даже без слов чувства ответили за неё.

Оливер самовольно заглянул в эти чувства и с удивлением вновь убедился: Иоанна говорит искренне.

Несмотря на обрушившуюся на неё трагедию, она хотела, чтобы Оливер ушёл.

Хотя ей хотелось попросить о помощи, она всё равно хотела, чтобы он ушёл.

Противоречивое чувство, в котором не сходились концы с концами. Убедившись в этом, Оливер обратился к остальным:

— Все... не могли бы Вы ненадолго оставить нас?

От этой внезапной просьбы Ярели и Росберн, наблюдавшие за происходящим с тяжёлыми лицами, удивлённо переглянулись, но, будто что-то поняв, Кевин и Пандора взяли их за руки и вывели наружу.

Так Оливер и Иоанна остались наедине без всяких помех, а Оливер магией наглухо запечатал всё пространство вокруг, превратив его в идеальную закрытую комнату.

И тогда он снова спросил Иоанну:

— Мне и правда можно уйти?

—...

Снова вопрос. Снова молчание.

Чтобы разрушить это молчание, Оливер заговорил о другом.

Он и сам не мог объяснить, зачем делает это, но почему-то чувствовал: если не сделать этого сейчас, он пожалеет.

— Госпожа рыцарь, Вы помните, что сказал Сгоревший в Новом Свете?

—...

— Он ведь сказал Вам... «Лживая паладин. Ненастоящую семью, которую ты пыталась защитить, отвернувшись от агнца, ждёт страшный конец».

Иоанна промолчала.

— «Женщина, вырастившая тебя, станет ни живой ни мёртвой из-за того, кто охвачен величайшим гневом, а твои ненастоящие братья и сёстры, любящие тебя, не получив ничьей помощи, в глубоком лесу...» Так он сказал. Помните?

Иоанна снова промолчала, излучая неописуемую боль и скорбь.

Но Оливер не остановился и продолжил.

Как когда-то, когда просил Иоанну помочь ради Росберна, он снова загонял её в угол.

Её — ту, что уже всё потеряла и мучилась от этого.

— Мне кажется, тот миг, о котором он говорил, настал именно сейчас. Я ещё никогда не видел никого, кто был бы охвачен такой яростью, как Крысолов.

Оливер напомнил ей пророчество, которое когда-то произнёс Сгоревший.

И всё равно Иоанна молчала.

— И всё же, если я уйду, Вам правда будет всё равно? Неужели Вы думаете, что сможете что-то сделать против Крысолова, если я...

— О святой мой Отец.

Как раз в тот миг, когда нажим стал сильнее, Иоанна впервые открыла рот.

Но из её уст полился вовсе не ответ, а молитва.

— В этот миг, принимая оружие и щит, дарованные Тобой, я приношу клятву.

—...

— Я стану щитом, что защищает людей, и клинком, что карает зло. Я буду хранить закон, слабых и добро, и карать смуту, демонов и зло.

Я стану светом, разгоняющим тьму. Трубным гласом, возвещающим рассвет. Доспехом, хранящим мир, и щитом, защищающим Твоих детей.

Пусть я истреплюсь, как старый щит. Пусть выщерблюсь и сломаюсь, как повреждённый клинок. Я не отвернусь, не побегу и не отступлюсь.

Клянусь в этот миг и до самого конца своей жизни.

Наступило молчание.

От этой молитвы, прозвучавшей с губ Иоанны, Оливер, только что говоривший без остановки, на миг лишился дара речи, и его место заняло тяжёлое, как свинец, безмолвие.

—...Что это?

— Это клятва, которую произносят, становясь паладином. Клятва во имя Отца Небесного — хранить мир.

—...Красиво.

Оливер высказал искреннее впечатление.

То ли её это немного обрадовало, то ли нет, но Иоанна слабо улыбнулась. Улыбкой, пропитанной печалью.

— Я тоже так думаю. Это самые прекрасные слова на свете... Но я, в сущности, не сдержала их.

Она вынесла наружу чувство, которое прятала глубоко в себе. Это была вина.

— Я сама поклялась, но всё равно не смогла исполнить клятву.

—...Но это...

—...Были оправдания.

Иоанна призналась. Каждое слово причиняло ей боль, будто она жевала стекло, но она не остановилась.

— Городские соглашения, нехватка доказательств, политические проблемы. Всё это были оправдания. Как Вы тогда и сказали, будь у меня настоящая решимость, всё это не стало бы помехой.

«Я не понимаю. Паладин изначально — это щит, защищающий человечество и слабых. Как можно быть наказанной за то, что Вы исполняете свой долг? И даже если бы Вас не наказали, какой смысл оставаться на своём месте, если Вы не можете делать свою работу? Я правда совсем не понимаю...»

Оливер вспомнил свои слова, сказанные тогда в храме.

Тогда он спросил, нельзя ли ей помочь Росберну хотя бы в одиночку, если уж иначе не выходит.

Даже теперь это казалось правильными словами, но в то же время это были слова, которые можно было сказать лишь по неведению.

Такое мог сказать только Оливер — тот, кто тогда почти ничего не знал о мире и не имел никого, кого нужно было защищать.

Но, как ни смешно, только теперь Оливер по-настоящему ощутил вес тех слов.

— На самом деле я не хотела стать паладином. Я всего лишь хотела пользоваться тем, что даёт положение паладина. Просто чтобы стать гордостью для младших, чтобы дать им достаток. Со стороны это выглядело заботой о других, но причина была крайне эгоистичной и лицемерной.

«Ваши младшие могут голодать, ходить в обносках, а может, их даже продадут в шахту. Но они не умрут... А ребёнок в Мартел может умереть».

Оливер снова прокрутил в голове собственные слова.

Смог бы он сказать это снова, если бы вернулся в тот миг, уже зная детей из приюта Арк?

И если бы сам оказался на месте Иоанны, смог бы он так уверенно помочь?

Всё вызывало сомнение.

— Тогда я...

— Вы тогда не ошибались. Это был непреложный факт. Ради близких я отворачивалась от тех, кто был далеко, и делала между ними различие. Прикрываясь именем Бога, я насыщала собственное тщеславие. Я говорила, что делаю это ради младших, но на деле это было моё желание. Лучше бы я тогда вовсе выбрала не путь паладина. Это место не для таких, как я. Но я истолковала всё по-своему и отвернулась.

— Теперь и я ничем не лучше.

Так сказал Оливер, почувствовав облегчение от того, что Росберн жив.

Иоанна покачала головой.

— Нет, Вы не такой. Вы не паладин и никогда не приносили этой клятвы. Даже если Вы уйдёте, это не будет грехом, и никто не вправе Вас осудить.

— Вы не тревожитесь за своих младших?

Оливер вспомнил тот день, когда был в приюте Арк.

Тех детей, что с сияющими улыбками наперебой хвастались своей Иоанной.

И вдруг подумал:

смог бы он требовать спасти Росберна так односторонне, если бы знал этих детей?

— Если мой ребёнок голодает, разве правильно отнимать еду у чужого ребёнка?

—...

— Сейчас ничто не изменилось... Я слышала, что Вы делали после того, как мы расстались в Новом Свете. Вы создавали рабочие места, подчиняли себе тёмных магов и тем самым наводили порядок, даже основали школу, чтобы вывести тёмную магию как науку из тени. Скольким людям Вы уже помогли.

—...Я делал это не ради них. Я делал это ради себя.

— Важно то, что люди получили помощь. Если осуждать человека за то, что в его поступке ради других есть хоть немного выгоды для себя, тогда в конце концов исчезнут все добрые дела.

—...

— Гордитесь собой. Вы уже сделали очень многое. Поэтому не пытайтесь взвалить на себя всё. Вы тоже всего лишь человек. Вы уже сделали достаточно.

«Всего лишь человек...»

— Поэтому Вам не нужно чувствовать вину из-за того, что происходит сейчас. Это бремя Церкви Патер и правителей этой земли. Не Ваше. Поэтому уходите. Ради Ваших людей.

—...Вы говорите это искренне?

— Клянусь Богом... нет, клянусь своими младшими.

Ответила Иоанна. Её чувства были искренни.

Теперь, когда её единственных оставшихся родных — младших — похитил Крысолов, она всё равно думала о других, пыталась облегчить вину Оливера и искренне уговаривала его уйти.

— Ха... ха, ха.

Столкнувшись с этой правдой, Оливер тихо рассмеялся.

Смехом самым обычным — и всё же бесконечно далёким от обыденности.

Это было до странности нелепо.

Дерик, такой самоуверенный, как и положено студенту Башни, отдал жизнь ради сирот за морем. А Иоанна, когда-то отвернувшаяся от одного ребёнка ради своих младших, теперь отказывалась от помощи ради людей, которых даже в лицо не знала.

Это казалось смешным.

Но смешнее всего здесь был не кто иной, как сам Оливер.

Словно он имел право самовольно загонять Иоанну в угол, а когда она без тени вины велела ему уйти, он вдруг обрадовался и почувствовал облегчение.

И вся эта ситуация показалась ему смешной, и он рассмеялся. Особенно смешон был ему он сам.

Он-то думал, будто хоть немного понял мир и людей... Но всё это было лишь высокомерием дурака.

Он ничуть не изменился с тех пор, как перед поездкой в Уайнхэм говорил Мерлину, что важнее всего — собственный выбор.

Точно так же, как и тогда, он отвёл взгляд от самого важного, а потом разглагольствовал, будто уже всё для себя решил.

Он не продвинулся ни на шаг. Наоборот, откатился назад.

Доказательством тому было то, что Оливер всё ещё колебался.

— Госпожа рыцарь...

— Да, Оливер.

— Вы и правда не просите меня о помощи потому, что я нужен кому-то ещё? Или... может, после того как я потерял сознание, когда мы сражались со Сгоревшим...

Тук.

Иоанна шевельнула сломанной рукой и взяла Оливера за руку.

Наверное, ей было больно даже от такого малого движения, но благодаря этому Оливер почувствовал её ладонь.

Та сильная рука, что свободно размахивала тяжёлой булавой и держала щит, подобный крепостной стене, сейчас была до ужаса хрупкой.

Казалось, сожми её чуть сильнее — и она сломается.

Иоанна сжала эту слабую руку и сказала Оливеру:

— Вы — это просто Вы. Просто Оливер... Помните только об этом.

—...Я устал.

Оставив эти слова — те самые, что однажды сказал в храме, — Оливер поднялся и вышел из комнаты.

— Закончили разговор?

Когда он вышел наружу, с нижнего этажа к нему обратился ожидавший Кевин.

Оливер ответил на его вопрос:

— Да, профессор.

— И что она сказала? И правда велела тебе уйти?

— Да. Сказала не обращать внимания и уходить.

— И что ты чувствуешь?

—...С одной стороны, мне стало легче. С другой — на душе как-то муторно... Всё слишком сложно.

— Жизнь вообще штука сложная.

Кевин бросил это как бы мимоходом, но в его чувствах звучало сильное сочувствие.

Да и его душа наверняка была полна противоречий.

Потому что, хотя он ничем этого не показывал, в нём жила глубокая скорбь и жалость из-за смерти Дерика.

Если учесть, что Дерик был исследователем под началом Кевина, в этом не было ничего странного, но на самом деле всё было не так просто.

Поначалу Дерик смотрел на занятия Кевина свысока только потому, что тот был хонъин.

Да и ещё раньше — человеку, который сам был подопытным Башни, вроде Кевина, вообще трудно было испытывать к кому-либо добрые чувства.

Пусть ему и повезло стать учеником Мерлина и магом Башни, прежде Мерлин и Башня были для него врагами.

Из-за тяжести этой истории Оливер не смог расспросить подробнее, но одно он знал точно: вся семья и друзья Кевина встретили ужасный конец в экспериментах Мерлина.

И всё же, как ни жестоко устроен мир, Кевин скорбел о смерти Дерика.

Оливер и не понимал этого, и одновременно понимал.

Человеческое сердце не подчиняется одной лишь воле.

Как и сказал Кевин, мир и правда был слишком сложен.

— Но решение тебе всё равно придётся принять. Что будешь делать?

— Я ещё не решил.

Даже после этого глубокого разговора с Иоанной Оливер всё ещё колебался.

Ему не давали покоя ни само существование Крысолова, ни данное обещание, ни тем более та огромная ярость, что жила в нём.

Почему же он так яростно гневался?

Кевин уже собирался что-то сказать Оливеру, который всё ещё не мог принять решения, но Оливер поднял руку.

Жестом показывая, что ещё не закончил.

Кевин на миг замер, а Оливер, воспользовавшись этим, позвал двух сущностей:

— Ив, Пандора.

— Да, Дейв.

— Да, Отец.

На зов Оливера откликнулись две искусственные сущности Мирового Древа.

Оливер обратился к ним с просьбой:

— Мне нужно кое-что выяснить. Не могли бы Вы обе мне помочь?

— Что именно?

Ив и Пандора спросили одновременно. В их голосах звучала решимость, словно они уже догадывались, о чём речь.

— Крысолов. Мне нужно увидеть его прошлое. Только тогда я смогу решить.