Матрица (1)

Святое государство — сердце Церкви Патер.

— Кхе... тьфу! Тьфу! Тьфу!!

Вся вода там обратилась в кровь.

Ква. Ква. Ква. Ква. Ква. Ква. Ква.

Из кровавой воды хлынули бесконечные полчища лягушек.

Шур-шур-шур-шур-шур...

И почти сразу из подушек, одеял, еды, вина, даже из одежды на людях полезли вши.

От этого непостижимого, чудовищного явления все закричали.

От вершины самого высокого холма Священного государства до самых дальних его окраин.

Все взывали к богу и кричали.

Но бог не ответил.

Не ответил даже на молитвы Священной курии — сердца и центра Церкви Патер.

А, нет. Поправка. Возможно, он всё-таки ответил.

Просто не так, как ожидали.

Ж-ж-ж...

Чёрная, темнее ночного неба, туча мух опустилась с высоты и накрыла всё Святое государство.

—...??

—.........?!

—.......!!

Ж-ж-ж-ж-ж-ж...

Бесчисленные мухи заглушали крики; полчища лягушек загоняли людей по углам, а мухи набрасывались на тех, кто в панике сорвал с себя одежду.

Мужчины, женщины, старики, дети — все впали в панику и, будто в припадке, пытались отогнать мух.

Стреляли, размахивали кишащими вшами одеялами, а у кого не было и этого — били голыми руками.

Ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж...

Но всё было бесполезно. Никому не хватало сил остановить тучи мух, чернившие сам взгляд.

Словно насмехаясь над отчаянным сопротивлением людей, мухи облепляли обнажённые тела, длинными хоботками рвали кожу и сосали текущую кровь.

— А-а, больно...!!

— Мама! Мама!! А...!

— Кх-ха... кхек! Кх! Кх!!

Исключением не стал даже храм, где жили священники.

— Бо-оже...!

Беловолосый священник — не из высшего духовенства, но человек, которого уважали за годы и опыт, — отчаянно вырывался из-под роя мух.

Один. В храме. Без чьей-либо помощи.

Он ошибся, решив, что в доме, где пребывает бог, сможет укрыться от бедствия, и потому бежал сюда один.

И за эту ошибку ему пришлось расплачиваться собственным телом — вторгшиеся в храм мухи пожирали его заживо.

Его ослабевшую от возраста кожу жалили боль и нестерпимый зуд. Но больше всего на него навалился ужас.

Ужас от того, что он станет кормом для мух, оставаясь живым.

Забыв о возрасте, он в страхе брызгал слезами, слюной и мочой и отчаянно бился.

Чтобы выжить. Чтобы вырваться из этого проклятого роя.

В этой борьбе священное писание, лежавшее в храме, упало на пол, а крест опрокинулся, но теперь это уже было неважно. Бог поймёт.

Однако мухи, похоже, понимать не собирались — они облепили его ещё яростнее и продолжили сосать кровь.

— Хы-ык...

В конце концов священник, лишившись сил, не смог стряхнуть мух, рухнул на колени и осел на месте.

Этим телом он уже ничего не мог сделать. Поэтому он сложил руки и начал молиться.

Он молил Небесного Отца отвести это бедствие и сохранить ему жизнь.

Ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж...

Ответа не было.

Как и все семьдесят лет его жизни.

Ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж...

У его ушей раздавался только звук крыльев мух.

Ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж...

Этот проклятый звук не просто загрызал все остальные звуки вокруг — он словно вгрызался и в сам разум.

Ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж...

Потому что его вера и преданность богу постепенно тускнели.

И как раз в тот миг, когда священник, закрыв глаза, уже собирался рухнуть —

Тихо.

Наступила неправдоподобная тишина.

Смолкли крылья мух.

Смолк шорох ползущих по полу вшей.

Смолкло кваканье лягушек.

Исчезли даже человеческие крики.

У его ушей осталась только мирная тишина.

Благодаря этой тишине надтреснутое сознание священника вновь обрело равновесие, и он, собравшись с духом, медленно открыл глаза.

И увидел.

Увидел противоестественную картину: мухи, вши и лягушки, ещё мгновение назад бесновавшиеся будто по злой воле, теперь сидели молча и смотрели в одну точку.

Зрелище было таким мерзким, что волосы вставали дыбом, но одновременно священника охватило какое-то непонятное благоговение, и он перевёл взгляд туда же.

Туда, куда смотрели мухи, вши и лягушки.

Он сразу понял, куда смотрит. Всю жизнь он прожил в Священном государстве.

Это был монастырь на самой окраине Священного государства.

Место, где готовили женщин, трудившихся на самом дне ради Церкви Патер.

Осознав это, священник вдруг испытал необъяснимый восторг.

Будто всё это бедствие было лишь малым испытанием, призванным вразумить таких глупцов, как они.

И в тот миг, когда, потрясённый этим благоговением, этим трепетом, этим восторгом, он уже хотел вознести молитву —

━━━━━━━━━━━━!!!

Безо всякого предупреждения земля вздыбилась, и вместе с оглушительным грохотом вдали взметнулся гигантский цветок пыли, пожирая всё вокруг.

— А-а...

От увиденного священник издал стон, а его зрачки расширились до предела.

Но ещё страшнее было другое: даже среди всего этого мухи, вши и лягушки не шелохнулись и всё так же неотрывно смотрели туда.

По спине пробежал холод.

И священник снова ощутил страх.

Не прежний — горячий и хаотичный, — а холодный и рассудочный.

Словно кто-то любезно объяснял ему, насколько это страшно.

Может, именно поэтому ему вдруг пришло в голову осмотреть своё тело.

Тело, израненное мухами, сочащееся кровью и горящее зудом.

Он стёр кровь, ощупал себя руками и проверил своё состояние.

И понял.

Бедствие ещё не кончилось.

На теле вздувались язвы, а внутри них кишели личинки — шестое предзнаменование.

— Ы-ы... АААААААА!! ААААААААААА!!!!

Священник, как никто другой, спокойно и ясно погрузился в отчаяние.

***

— Здесь немного душно, правда?

Сказав это, Женщина на верблюде подняла указательный палец кверху.

В тот же миг Кевин почувствовал.

Невидимая сила вот-вот схватит Кевина, Иоанну, сам воздух и весь этот подземный склеп.

Сила, от которой нельзя ни уклониться, ни защититься, даже понимая, что она сейчас обрушится.

Всё, что мог сделать Кевин, — вытянуть руку, прикрывая Иоанну, пригнуться и приготовиться к удару.

Вскоре земля дрогнула, затем раздался неописуемый грохот, и окружающий мир в одно мгновение помутнел от пыли.

— Ху-у...! Ху-у...! Ху-у...!

Когда зрение вновь прояснилось, вокруг уже стояла густая пелена пыли, и Кевин инстинктивно понял: они поднялись на поверхность.

Он посмотрел на Иоанну, которую прикрывал вытянутой рукой.

Она была в том же состоянии, что и он.

Мертвенно-бледное лицо, холодный пот на лбу, прерывистое дыхание.

Оба были на пределе. И всё же ран на них не было.

Хотя всё подземелье целиком вырвало наверх, ни Иоанна, ни Кевин не пострадали.

Случайность? Нет.

Их защитили.

Об этом говорили и чистый круг вокруг Кевина с Иоанной на фоне перевёрнутых вверх дном руин, и кое-где торчавшие среди развалин останки того, что когда-то было монахинями.

— Ах, как свежо.

Их защитила именно она — та, что сейчас наслаждалась воздухом поверхности.

Защитила даже в тот миг, когда, будто переворачивая небо и землю, вытягивала подземелье наверх.

— Всё-таки здесь воздух лучше. Вы согласны?

Женщина на верблюде, сложенная из тел монахинь, мягко, по-женски улыбнулась и посмотрела на Кевина.

На её теле отчётливо сохранялись следы тех монахинь, что стали материалом, но, к своему удивлению, Кевин ощутил в ней красоту и величие.

Кощунственную красоту.

Святотатственное величие.

Хотя Кевин ничего не ответил, Женщина на верблюде продолжила говорить, словно с самого начала и не собиралась слушать ответ.

— Но вот вид — нет.

С этими словами она слегка шевельнула рукой, сотканной из монахиньих рук.

И тут же, хотя ветра не было, мутная пыль рассеялась, и обзор полностью открылся.

—...!

Кевин и Иоанна увидели.

От края зрения до другого его края — тёмно-зелёных лягушек, красных вшей и чёрных мух.

Жутко было то, что среди разрушенных руин лягушки, вши и мухи не двигались с места и смотрели только сюда — точнее, на Женщину на верблюде.

Не издавая ни звука.

От этой нереальной картины и этой тишины Кевин и Иоанна ощутили мерзкий озноб всем телом и застыли на месте —

— Зачем Вы сюда пришли?

Негромко прозвучал голос, выжатый до самого дна.

Звук неуместный, как чернильное пятно на белоснежном платье.

Этот голос принадлежал Кевину.

Ученику Архива и временному старшему соученику Оливера — Кевину Данбару.

— Из-за... него?

Он с усилием разжал губы и задал вопрос, а Женщина на верблюде молча посмотрела на него.

Её глубокий взгляд пугал сильнее любого взгляда, полного жажды убийства, но Кевин не отвёл глаз.

Отвечайте.

И Женщина на верблюде ответила.

— Хе-хе. А я разве разрешала Вам говорить?

Она улыбалась.

И в тот же миг неведомая холодная, тяжёлая сила мягко, но властно придавила всё, до чего дотягивался взгляд.

Дрожь-дрожь-дрожь...

Задрожали все.

Кевин, Иоанна, все живые существа вокруг.

И в число этих живых существ входили даже мухи, вши и лягушки.

Напряжение в одно мгновение достигло предела.

И именно тогда —

— Я шучу. Говорите.

В тот самый миг, когда Кевин и Иоанна были готовы рухнуть, Женщина на верблюде с лёгкостью перевернула собственные слова.

Будто и правда просто пошутила.

И так же внезапно исчезла сила, мягко и властно давившая на всё вокруг, а Кевин и Иоанна снова смогли дышать.

Теперь сомнений не осталось.

Перед ними было существо, которое нельзя победить.

Нет — существо, с которым вообще не существовало самой возможности сражаться.

Это не было чем-то жалким, что можно одолеть, если все объединятся и пойдут на смерть.

Это одинаково ясно понимали и Кевин, видевший демона впервые, и Иоанна, видевшая демона уже во второй раз.

Особенно Иоанна.

Сгоревший...

Тогда он и правда лишь играл с ними.

И только из-за одного-единственного Оливера.

Пока Кевин и Иоанна изо всех сил старались не потерять рассудок перед существом, запредельным даже для готовности умереть, Женщина на верблюде заговорила.

Сидя на верблюде — кокетливо, как девушка, и высокомерно, как знатная дама.

— Что ж, если сначала ответить на Ваш вопрос, я пришла сюда по делу. По службе.

Женщина на верблюде указала пальцем вниз.

Туда, где, похоже, кто-то был.

— И да, пришла я ещё и встретиться. Уже по личной причине... Вы ведь беспокоитесь, верно?

Она посмотрела на Кевина и Иоанну.

Хотя между ними было расстояние, давление ощущалось так, будто спрашивали прямо у самого лица.

— За него.

Демон назвала Оливера почтительным выражением.

А затем сказала нечто ещё более поразительное.

— Спасибо Вам. Искренне. За то, что беспокоитесь о нём.

Она поблагодарила их за то, что они волнуются за Оливера.

И Кевин с Иоанной не знали, что на это ответить.

Да и что тут вообще можно было ответить?

— Так что не беспокойтесь. Я не собираюсь причинять ему вред. По крайней мере, если он сам того пожелает.

От слов «если он сам того пожелает» Иоанна машинально впилась взглядом в Женщину на верблюде.

Она хотела спросить, что это значит, но не смогла открыть рот.

Стоило ей встретиться с мягким взглядом Женщины на верблюде, как губы попросту не разжимались.

Женщина на верблюде не позволяла ей заговорить.

Она была доброжелательна и вежлива, но, независимо от этого, говорить не разрешала.

Как обращаются с милой собачкой.

Хррк...!

И всё же Иоанна сжала зубы так, что они едва не треснули, и попыталась задать вопрос.

Пусть она и утратила святое искусство.

Она всё равно оставалась паладином.

— Сестра... Делла?

Как раз в тот миг, когда Иоанна собиралась спросить, раздался третий голос.

Лишь тогда Кевин и Иоанна сумели заметить других — тех, кого до сих пор полностью заслоняло присутствие Женщины на верблюде.

Около трёхсот монахинь, захваченных обрушением монастыря.

Из них уцелело лишь около сотни, и они выглядели сравнительно целыми.

Монастырь рухнул, их засыпало пылью, но, по крайней мере, на них не было видно следов мучений от лягушек, вшей, мух и язв.

Потому что предзнаменования, обрушившиеся на всё Святое государство, почему-то миновали монастырь.

Сами монахини этому почти не удивились.

Сестра Делла предупредила их заранее.

Сказала им об Избраннике, которого избрал посланник бога и который возвысил права нас — гонимых монахинь.

Сказала, что только мы, единственные избранные в этой прогнившей Церкви Патер, не будем сметены бедствием, а, напротив, удостоимся чести вместе с посланником бога нести слово бога и благодати предстать перед принцем.

И потому даже в тот миг, когда предзнаменования обрушились на Святое государство, они сумели сохранить спокойствие.

Ожидая часа, когда на них снизойдут честь и благодать.

Но существо, обещавшее им эту честь и эту благодать, явилось в новом облике.

Как материал для нисхождения посланника бога.

Монахини, выжившие в разрушенном монастыре, не могли ни плакать, ни смеяться и лишь тупо смотрели на Женщину на верблюде.

Словно надеялись, что этот сон вот-вот рассеется.

Но сон уже стал явью.

И в этой яви Женщина на верблюде спросила:

— Вы всё ещё верите в меня?

Демон, сошедший в мир при помощи тел монахинь, спросил монахинь, верят ли они в него.

Гооооооооооо...

Верблюд с лицами монахинь издал жуткий звук, воспользовавшись их голосовыми связками.

А потом, переставляя ноги, сплетённые из монахиньих рук и ног, повернул голову к той сотне выживших среди развалин.

— Вы всё ещё хотите помочь мне, удостоиться чести нести слово бога и благодати предстать перед ним?

Никто из монахинь не смог ответить.

Они и правда ждали этого часа.

И правда жаждали его.

Но когда всё это явилось у них перед глазами, им не хватило духу даже подумать, что делать дальше.

Они представляли себе не это.

Совсем не это...

Кто-то, собравшись с силами, медленно покачал головой.

Она хотела сказать, что с неё довольно.

Все взгляды обратились к ней.

Все ждали, к чему приведёт её ответ.

Как ни удивительно — и, пожалуй, к счастью, — Женщина на верблюде не рассердилась.

С милосердной улыбкой, будто вполне понимая её, она кивнула.

А затем...

ХРУСТЬ!

Просто придавила пальцем монахиню, покачавшую головой, — как давят насекомое.

Без малейшей эмоции.

Просто раздавила.

На том месте, где стояла монахиня, осталось только большое кровавое пятно.

Совсем как когда раздавливают комара.

Не только на вид.

Даже по ощущению.

На лица монахинь, стоявших ближе всего, брызнула кровь раздавленной сестры.

Но никто не смог даже лишиться чувств.

Потому что им ещё нужно было ответить на вопрос Женщины на верблюде.

И она спросила снова:

— А каков ответ остальных?

Примут ли они честь и благодать — или нет.

Шлёп.

Ответ оказался прост.

Как делали это сотни лет, монахини опустились на колени, сложили руки, склонили головы и решили повиноваться.

Просто изменился тот, кому они подчинялись.

— В-верим...

Услышав ответ, Женщина на верблюде улыбнулась точно так же, как улыбалась, когда ей отказали.

ШРА-А-АХ!!

И монахини обеими руками вырвали себе головы, готовясь помочь Женщине на верблюде.

Сами став той самой процессией для Женщины на верблюде.