История (3)

Кардинал-священник Церкви Патер сказал, что Бог, возможно, желает конца света.

Как ни посмотри... Нет, независимо от того, кто это сказал, заявление было шокирующим.

Ведь это почти то же самое, что сказать: Бог, создавший мир, решил его бросить.

Однако Оливер, услышав это, не показал никакой особой реакции.

Нечто похожее уже бывало и раньше.

Когда-то он уже слышал похожие слова от Юэна и Мерлина.

«...Во всяком случае, если часы пришли в движение, это значит, что мир переполнен злом и терпение Бога дошло до предела. Иначе говоря, начался обратный отсчёт до конца света».

Оливер вспомнил пророчество о конце света, о котором прежде говорили Юэн и Мерлин.

То, что говорили они оба, было очень похоже.

Бесчисленные грехи накапливаются в мире, и Бог, не в силах больше на это смотреть, желает конца света.

История до крайности безысходная.

Оливер задался вопросом:

почему, слыша такое и тогда, и сейчас, он почти ничего не чувствует?

Похоже, Родерик тоже уловил это его состояние, потому что ответил, хотя Оливер ни о чём не спрашивал.

— Думаю, дело в своего рода когнитивном диссонансе.

— Когнитивном диссонансе?

— Проще говоря, это состояние внутреннего перекоса, когда чувства, установки и поступки противоречат друг другу. А знаете, что люди обычно чувствуют, когда с ними происходит нечто подобное?

— Кто знает?

Ответил Оливер, который хорошо умел читать эмоции, но плохо их понимал.

— Дискомфорт.

— Вот как?

— Разумеется. Обычно люди двойственны и противоречивы, но, как ни забавно, сами хотят быть последовательными. Потому что это красиво. Нет ничего более жалкого, чем человек, у которого слова расходятся с поступками.

Оливер примерно понял, к чему он клонит.

— А теперь вопрос... Как, по-вашему, поступают люди, когда им не по себе? Начинают себя оправдывать. Или искажают ситуацию так, как им удобно.

— Самооправдание я понимаю, но что значит «искажают»?

— Например, истолковывают конец света не как Божий гнев, а как испытание. Мол, Бог по-прежнему нас любит, а конец света коснётся только неверующих. Если же вера истинна, бояться нечего... Пф-хе-хе.

Родерик вдруг усмехнулся.

В этом смехе было намешано слишком много чувств — от горькой самоиронии до насмешки.

— Я, честно говоря, вообще не понимаю, что это значит. Любить — и при этом посылать испытание. Разве это не странно? Но, как ни удивительно, очень многие мыслят именно так. Вам это понятно?

— Мне не очень... А Вы, Ваше Высочество?

Оливер, не испытывавший по этому поводу ничего особенного, вместо ответа задал встречный вопрос.

Услышав его, Родерик ненадолго задумался и заговорил снова.

— Если честно, сказать, что я совсем этого не понимаю, тоже нельзя. Иначе, наверное, просто сойдёшь с ума.

Последнее слово Родерик произнёс с чувством, и на этот раз даже Оливер, обычно глухой к чужим эмоциям, смог ему посочувствовать.

Отец, взирающий на нас с небес.

И вот такое существо разочаровалось в людях и желает конца света...

Если всемогущий Бог и правда желает конца света, избежать его невозможно.

Нет, возможно, дело даже не только в жизни и смерти.

Это страх страшнее смерти — страх того, что само твоё существование будет отвергнуто.

Оливер, выросший в приюте, уже видел нечто похожее.

Он видел детей, которых бросили родители.

Для них тот день был равен смерти — а может, и хуже неё.

Теперь Оливер смог взглянуть на конец света с новой, более глубокой точки зрения.

Хотя, если честно, ему этого совсем не хотелось.

Из-за красноречия Родерика и тяжести его чувств он сам не заметил, как сосредоточился на этой теме.

Оливер слишком поздно спохватился и попытался мысленно отстраниться, но Родерик успел заговорить на мгновение раньше.

— Впрочем, я и сам не так уж сильно отличаюсь от остальных... Вы ведь помните, что моя вера неглубока?

—...Да, Ваше Высочество.

— Только не поймите меня неправильно. Пусть вера у меня и неглубока, но я не настолько глуп, чтобы сомневаться в самом существовании Бога. Для сомнений слишком уж много очевидных доказательств.

Родерик раскрыл ладонь и собрал священное искусство, ярко осветив помещение.

Оливер молча смотрел на этот свет.

На священную силу, ослаблявшую магию и обращавшую тёмную магию в ничто.

— Что, у Вас есть какой-то вопрос?

— Простите?

— У Вас такой вид, будто Вы хотите о чём-то спросить.

Родерик будто прочитал мысли Оливера.

И действительно, один вопрос у него был.

Самый фундаментальный: действительно ли священное искусство — это сила, дарованная Богом?

Потому что когда-то принц Эдвард, наследник Объединённого королевства, которого Оливер случайно встретил, сказал ему, что священное искусство дано вовсе не Богом.

«...Он не лгал».

Оливер вспомнил тот разговор со случайно встреченным принцем.

Как ни странно, принц не лгал и говорил искренне.

По крайней мере, сам он действительно верил, что священное искусство дано не Богом.

Вот почему у Оливера тоже невольно возник вопрос.

Если священное искусство, ослабляющее магию и обращающее тёмную магию в ничто, исходит не от Бога — тогда от кого?

Сейчас обстановка была слишком сложной, и потому ему было одновременно и любопытно, и не хотелось знать ответ.

— Нет, ничего.

После короткого, но глубокого раздумья Оливер ответил так.

— Тогда хорошо... Как, по-Вашему, мне следовало бы на это реагировать?

— Простите? Реагировать — в каком смысле?

— Я спрашиваю, как должен отреагировать я, служитель Бога, если всемогущий Бог и правда желает конца света.

Оливер замолчал.

Слишком жестокий и слишком тяжёлый это был вопрос, чтобы отвечать на него сгоряча.

— Если рассуждать разумно, правильнее всего было бы всё бросить. Ведь идти против всемогущего Бога невозможно, да к тому же это ещё и грех. Даже если конец света придёт и всё человечество погибнет, правильнее было бы смиренно и покорно это принять.

— Не знаю. Я всё-таки тёмный маг.

— Пфхахахахаха!!!

Когда Оливер уклонился от ответа, Родерик насмешливо расхохотался.

Как ни странно, Оливера обычно не задевало, даже если ему буквально плевали в лицо, но этот смех почему-то неприятно царапнул.

—...Почему Вы смеётесь?

— Потому что занятно. Я говорю о конце света, от которого никому не уйти, а Вы реагируете так, будто это касается кого-то другого.

— Просто это не слишком меня задевает.

— Если бы дело было только в этом, я бы не стал заходить так далеко.

Родерик насквозь видел, что Оливер лжёт.

— А Вы куда человечнее, чем я слышал. Двойственны и эгоцентричны. Ради тех, кто у Вас перед глазами, или тех, кого Вы знаете, Вы ещё способны пошевелиться. Но от более крупных проблем отворачиваетесь легко.

—...

— Ах, только не поймите меня неправильно. Я не осуждаю... Так вот, возвращаясь к прежнему: если Бог желает конца света, что мне делать? Как подобает верующему, благоговейно принять его?

Родерик медленно покачал головой.

— Сколько ни думал, а так поступить всё равно не смог бы. Слишком уж это несправедливо. Поэтому я вместе с теми, кто думает так же, как я, попытался найти способ сопротивляться концу света.

— И такой способ есть?

Оливер слегка наклонил голову.

Если верить словам Родерика, конец света был фактически волей Бога, а значит, противиться ему невозможно.

— Если нельзя ни избежать, ни остановить — значит, нужно взять под контроль. Создать спасителя, который спасёт нас.

Ответ, выходивший за пределы здравого смысла, прозвучал из уст Родерика.

И всё же Оливер сразу понял, о чём речь.

Потому что когда-то уже слышал об этом от Мерлина.

— Только не говорите, что Вы имеете в виду Сына ангела?

— Как и следовало ожидать, Вы знаете. Среди бесчисленных вариантов пророчества о конце света есть и такой: когда мир переполнится злом и князь ада распахнёт врата, самый святой Сын ангела пожертвует собой, чтобы спасти человечество... Если конец света уже начался, а ни избежать, ни остановить его нельзя, разве не выход — направить течение так, чтобы человечество всё же уцелело?

— Взять конец света под контроль... Такое вообще возможно?

— Вопрос не в том, возможно это или нет. Мы просто должны биться так, чтобы сделать это возможным.

Оливеру нечего было возразить.

Родерик был прав.

Если конец света уже начался, а его нельзя ни избежать, ни принять, тогда остаётся только пробовать — выйдет или нет.

— Мы назвали это барахтанье «Деус экс махина».

— Деус экс махина?

Оливер невольно повторил за ним.

Он уже встречал это слово в книгах.

В буквальном смысле — «бог, спущенный на сцену при помощи механизма» или «бог из машины»; в литературе так называют сюжетный приём, который разом решает все проблемы произведения.

Будь то персонаж или элемент постановки.

Например, когда под самый конец вдруг сходит бог, представляется, карает злодея и награждает праведника.

Родерик медленно, будто смакуя, повторил это слово.

— Деус экс махина... Древние литераторы определяли так приём, к которому прибегать не следует. И именно поэтому мне это название нравится ещё больше. Чтобы противостоять такому абсурдному бедствию, как конец света, с нашей стороны тоже должно появиться нечто столь же нелепое.

Оливер молчал.

— Но есть и ещё одна причина, по которой мне нравится это название. Догадываетесь какая?

— Нет.

— Сам его смысл. «Бог, спущенный на сцену механизмом». Или «бог из машины». Бог, созданный руками человека... Разве это не прекрасно?

В этот миг от Родерика вспыхнули сильнейшие чувства.

Гнев на несправедливость, обида, воля к жизни, а ещё жажда и желание дотянуться до чего-то более высокого.

В этом сложном сполохе эмоций Оливер прочитал, чего Родерик на самом деле хочет.

— Вы хотите подчинить Бога?

— Когда смотришь на Бога, который решил уничтожить мир только потому, что тот ему не по душе, это уже не кажется такой уж плохой идеей... Как Вы думаете, это возможно?

— Не знаю. Но если говорить откровенно, думаю, что нет.

Оливер ответил, исходя из того Бога, с которым познакомился через священные тексты.

Это было не то существо, которое можно создать таким способом.

— Хм, для тёмного мага Вы, однако, на редкость набожны. И от этого мне вдруг вспомнился один вопрос.

— Какой именно?

— Тот, что Вы задали в Башне, когда спросили о Бонипе.

Бонипа.

Паладин, который преградил Оливеру путь в Уайнхэме.

Оливер до сих пор его помнил.

Ещё бы — тот прилетел, используя световые крылья у себя за спиной.

Внешность у него была довольно примечательная.

Наверное, поэтому некоторые, ослеплённые этой показной красотой, называли его ангелом, Сыном ангела или спасителем.

Сам Оливер назвал его просто крылатым человеком.

Потому что он и был всего лишь человеком с крыльями за спиной.

Как бы это сказать... Как ни укрась ворона яркими перьями, вороном он и останется.

Впрочем, это не значило, что Оливер смотрел на него свысока.

Скорее наоборот: он считал Бонипу весьма впечатляющим.

Тот летал по небу и с лёгкостью разрушал сложные техники, смешивавшие магию и тёмную магию, — силы у него были по-настоящему поразительные.

Но помнил Оливер его до сих пор не поэтому.

А из-за одного постыдного воспоминания.

Из-за того, как, поддавшись ярости, он избивал его без разбора, а в итоге навредил людям, которые вообще не имели к этому отношения.

Оливер помнил тот момент.

Как пинком отшвырнул Бонипу за стену.

Как, зайдя ему за спину, впечатал колено в позвоночник.

Как вырвал световые крылья, как швырнул его далеко прочь и безжалостно молотил кулаками, пока не рухнуло здание.

И как под конец едва не раздавил ему глаза, как виноградины.

Лишь бы причинить боль.

А потом он увидел их.

Семью, дрожавшую от страха из-за него.

«...»

Все они были грязными, в одежде не по размеру.

С первого взгляда — люди, живущие тем, что заработают за день.

Оливер по собственной воле, поддавшись ярости, вторгся в их дом.

И в тот миг ему стало стыдно.

Потому что он своими глазами увидел, какой вред может причинить другим его внезапный гнев.

— Вас всё ещё интересует Бонипа?

—...Он в порядке?

— Не сказал бы. Он умер.

—...Как это случилось?

— Он умер, потому что раны, полученные в Уайнхэме, так и не зажили.

Оливер возразил:

— Но разве его нельзя было вылечить священным искусством?

— Разумеется, мы пытались. Проблема в том, что это совсем не помогло.

— Это... возможно?

— У меня самого этот вопрос. По правде говоря, Бонипа вообще не должен был получить таких ран.

—...?

— Потому что именно он стал первым по-настоящему успешным результатом Деус экс махина.

— Вы хотите сказать... Сыном ангела?

— Именно. Это было почти полным успехом. Мы были уже совсем близки к тому, чтобы официально провозгласить его Сыном ангела.

— Я не совсем понимаю... Неужели он и правда был Сыном ангела?

— А Вы думаете, что нет?

— Честно говоря, он был выдающимся человеком, но всё же человеком.

Это заявление прямо перечёркивало все усилия Родерика.

Но тот, напротив, улыбнулся — будто услышал именно тот ответ, которого ждал.

— Верно. Он человек. И всё же его превозносили как Сына ангела, потому что ему удалось испить святой воды — той самой, что содержит святую кровь.

— Если речь о святой воде...

—...то я говорю не о дешёвых копиях, которые продают в храмах, а о святой воде, созданной ангелом ради Церкви Патер.

— Ангелом?

— Ах, Вы не знаете. На самом деле священное искусство даровано не Богом. Точнее, Бог даровал его через ангела. Через самого святого ангела, которого Он любит больше всех.

От этой неожиданной информации глаза Оливера вспыхнули.

— Это предание, передающееся в Церкви Патер. Говорят, чтобы править всем под небом, Бог ниспослал своего самого любимого сына, и тот благословил один пруд. Это и есть святая вода. И именно там сейчас стоит Священный Престол. Все паладины обретают священное искусство, испив этой воды.

— А святая вода, нужная для того, чтобы стать Сыном ангела...

—...это святая вода, благословлённая ангелом, в которую добавлена капля его крови. Сокровище из сокровищ, которое в самой церкви тайно хранили все эти годы.

От потока новой информации Оливер пришёл в замешательство, но одно понял совершенно ясно.

— Разве можно рассказывать мне такие вещи?

И правда.

То, что сейчас говорил Родерик, было тайной, о которой не знало большинство людей и которую нельзя было раскрывать кому попало.

Раз уж он рассказал такое Оливеру, значит, у него была веская причина.

Проблема заключалась в том, что сам Оливер этого совсем не хотел.

Родерик заговорил снова.

— Сначала я просто не мог в это поверить. Подумать только — Бонипа, принявший святую кровь, оказался повержен.

—...

— На то, чтобы создать Бонипу, мы заплатили огромную цену. Такую цену, на которую вообще можно было пойти лишь в столь особых обстоятельствах, как конец света. И после этого были результаты — пусть и не в полной мере соответствующие ожиданиям. И всё же такое существо оказалось побеждено каким-то решалой из захолустного городка.

—...

— Но ещё непонятнее было другое: оставленные Вами раны вообще не поддавались лечению. Ни обычному священному искусству, ни интенсивному лечению святой водой, ни даже обряду изгнания. Из-за этого некоторые всерьёз заговорили, будто Вы и правда демон или бог иной веры. Честно говоря, даже я сам так думал.

— Вот как?

— Потому что куда бы Вы ни пришли, Пальцы ломались, а конец света продвигался ещё на одну ступень.

— Это совпадение.

— Если совпадения повторяются раз за разом, это уже называют судьбой. А если к тому же за человеком следуют толпы почитателей — тем более. За последние несколько столетий был лишь один такой. Крысолов.

Родерик ненадолго замолчал, а затем продолжил:

— Кстати, Вы ведь ещё и с Крысоловом сражались — и выжили?

— К чему Вы ведёте?

— К тому, что и то, что Бонипа впитал святую кровь, тоже могло быть не случайностью. А совпадением, призванным привести кого-то сюда.

Низкий гул...

Едва Родерик договорил, по комнате пошла мелкая дрожь, и невозможно было понять, откуда она исходит.

Оливер, уже сомкнув губы, молча смотрел на Родерика.

Родерик молча смотрел на Оливера.

Будто каждый допрашивал другого.

И как раз в тот миг, когда кто-то уже собирался нарушить молчание, снаружи открылась дверь, и в комнату вошла ещё одна фигура.

— Отец.

Это была Пандора.

С её внезапным появлением странная тяжёлая аура, давившая на комнату, улеглась, и Оливер повернул голову к ней.

Увидев лицо Оливера, Пандора на миг замерла, но сразу взяла себя в руки и объяснила, зачем пришла.

— Мне нужно Вам кое-что сообщить. Только что прибыл человек с вестью: в маленьком городе, где Вы останавливались, появился и прошёл Крысолов. С ним было не меньше сотни детей. Говорят, пришёл он со стороны Галлоса.