Рассвет (6)

Центральная часть континента, не познавшая благ индустриализации.

И даже там, в самой глуши, — глубокий-преглубокий лес.

В лесу молча сидел мужчина.

«......»

Он был среднего роста, среднего телосложения и выглядел куда моложе своих истинных лет.

Впрочем, прожив несколько столетий, трудно выглядеть не моложе своего настоящего возраста, какой бы облик ты ни принял.

На нём были старые, поношенные, но тщательно ухоженные дорожная одежда, плащ и сапоги — видно, путешествия были его хобби.

Но, похоже, путь его был далеко не лёгким: с лица, на котором когда-то, казалось, жила улыбка, она исчезла без следа, оставив лишь слабый отпечаток.

Наверное, поэтому от него веяло какой-то необъяснимой жутью и неприятным холодом.

Он имел человеческий облик, но при этом будто не был человеком — странное, тревожное несоответствие.

Из-за этого, несмотря на приятную внешность, к нему было трудно подойти.

А уж если бы кто-то знал, что это Крысолов — тот самый, кто сотни лет похищал людей, в одиночку уничтожал армии, сокрушал династии и даже убил Архива, — приблизиться к нему было бы и вовсе невозможно.

И всё же сейчас к нему, собираясь заговорить, подходил мальчик лет тринадцати на вид.

Мальчик сглотнул.

Он был из приюта. А это значило, что, в отличие от обычных детей, он рано научился понимать людей и слишком рано узнал, как устроен мир.

Иначе говоря, мальчик знал, что человек перед ним — Крысолов. Более того, он знал и то, что их похитил именно он.

Под «их» подразумевались сотни детей в этом лесу, включая его самого.

Дети, обессиленно лежавшие посреди леса от страха, голода и жажды.

Мальчика трясло.

Дрожа всем телом, он остановился перед Крысоловом.

Остальные брошенные в лесу дети, затаив дыхание, молча наблюдали за ним. И в этот момент заговорил Крысолов.

— Что тебе?

Крысолов, сидевший с закрытыми глазами, спросил это у мальчика, подошедшего к нему вплотную.

От этого звука мальчик вздрогнул и затрясся ещё сильнее.

В памяти вспыхнули увиденные по дороге сюда ужасы, когда он, зачарованный Крысоловом, шёл за ним, — и в голове один за другим стали роиться страхи.

«А вдруг он меня ударит? А вдруг проклянёт? А вдруг убьёт?»

Тревога и ужас хлынули в сознание, будто выбелив всё в голове добела.

Ему хотелось просто рухнуть на землю...

Но в этот миг мальчик через силу обернулся.

Там были другие дети, похищенные вместе с ним.

И среди них были те, кто был ещё младше него.

Совсем маленькие.

Мальчик заставил оцепеневшую челюсть шевельнуться и выжал из себя крохи мужества.

Мужество сироты, которому нечего терять.

— П-простите?..

— Говори.

Удивительно, но Крысолов, сидевший с закрытыми глазами и выглядевший усталым, всё же ответил ему.

С ним можно было разговаривать.

Более того, голос его был даже мягким.

Слишком мягким для человека, который собственными руками похитил несколько сотен детей.

Это придало мальчику ещё немного смелости.

— Э-э... А... нельзя отпустить детей?

Он говорил с трудом выдавленным голосом — таким тихим, что без усилия и не расслышать.

К счастью, Крысолов его услышал.

— Но ты ведь и сам ребёнок.

— Я не о себе... О тех, кто младше... О младших...

Мальчик объяснил, почему вообще решился.

Почему, вместо того чтобы сидя ждать приближающейся смерти, он заставил себя заговорить.

Он хотел хотя бы выпросить свободу для младших.

— Это тебя твоя старшая сестра так учила?

— Что?

— Та самая паладин. Я спросил, она ли учила тебя защищать младших.

Мальчик не смог ответить.

Потому что Крысолов был прав.

Именно Иоанна, гордость приюта Арк, так его и учила.

Пока её нет рядом, он должен заботиться о младших.

Потому что они — семья.

Мальчик охотно пообещал, что так и будет.

Потому что Иоанна была гордостью и его самого, и всего приюта Арк.

До того как стать паладином, она защищала их как старшая сестра.

А став паладином, доказала, что даже такие сироты, как они, не брошенные отбросы, а существа, достойные благословения.

Как можно было отвергнуть её наставления?

По крайней мере для мальчика её слова были почти равны писанию и истине.

Компас жизни, более ценный, чем сама жизнь.

И именно поэтому, будучи всего лишь ребёнком, он сумел совершить почти невозможное — заговорить с Крысоловом.

На такое не пойдёшь без воли, почти граничащей с безумием.

И тут Крысолов с недоумением произнёс:

— Глупый. Неужели ты и вправду собираешься следовать этим словам буквально?

— Я не глупый!

Мальчик вспыхнул.

Дети вокруг безмолвно оцепенели от ужаса, но ничего не могли с собой поделать.

Оскорбили его святыню — и такая реакция была естественной.

К счастью, Крысолов не разозлился на его тон.

Он лишь продолжил разговор.

— И чего ты злишься? Я ведь просто говорю правду. Думаешь, та паладин и правда жила так идеально, как говорила?

— Конечно!

— Нет, глупый ребёнок. Твоя вера ничем не отличается от веры других людей. Такая же трусливая, уродливая и безответственная. Как твои родные отец и мать, что тебя бросили.

— Неправда!

— Правда. Та паладин тоже отвернулась, хотя бедный ребёнок умирал. Сделала из вас щит. Думаешь, я лгу?

—......

Мальчик не смог опровергнуть слова Крысолова.

Он и сам не знал почему, но каким-то звериным чутьём понимал: это правда.

И, похоже, не он один так чувствовал — остальные дети из приюта Арк тоже слушали, будто наполовину потеряв рассудок.

Словно у них на глазах рушился весь мир.

Потому что именно этим и была их вера.

И тогда Крысолов спросил уже всех детей:

— И зачем вы вообще хотите жить? Всё равно вам некуда возвращаться, разве нет?

—...Есть. Есть куда.

— Ложь. Ты и сам знаешь, что нет. Приют разрушен, а директриса в состоянии, почти неотличимом от смерти. Вы ведь всё видели, верно? Вас лишили свободы тела, но видеть и чувствовать вы всё равно могли.

Глаза мальчика увлажнились.

Это было правдой.

В тот миг, когда зазвучала флейта, дети из приюта, включая его самого, будто превратились в кукол: тело им больше не подчинялось, но видеть и чувствовать они могли всё.

Они своими глазами видели, как их героиню Иоанну, казавшуюся непобедимой, жестоко избили до потери сознания; как директриса Амелин на их глазах превратилась в дерево по воле Крысолова; как тому магу, что играл с ними, насквозь пронзили туловище.

Всё это они видели ясно и отчётливо.

Но больше всего врезалось в память другое: как учителя, которые вместе с директрисой заботились о них, лишь покачали головами из стороны в сторону и отвернулись.

Воспоминание, слишком страшное, чтобы не вытеснить его в самый дальний угол сознания, всплыло снова — и сердце мальчика задрожало.

Это был не просто страх.

Нечто куда большее.

Отрицание самого твоего существования — нечто страшнее смерти.

Крысолов продолжил:

— Даже если вы вернётесь, никто вам не обрадуется. Скорее будут вас гнать. Я это уже видел.

—......

— Когда-то я отпускал нескольких детей. Их забивали до смерти взрослые из их же деревень. За то, что те вернулись живыми после похищения.

— Неправда...

— Да нет, это как раз ложь. Их убивали не потому, что они были «дурным знаком», а просто чтобы сорвать злость. Их собственных детей похитили и те погибли, а такие сироты, как вы, вернулись живыми — вот это и бесило... Хотя не смогли уберечь своих детей именно они сами.

И на этот раз мальчик не смог возразить.

Потому что слова Крысолова снова были правдой.

Большинство детей здесь были из городов и деревень.

И всех их родители когда-то отвергли.

Когда дети, зачарованные звуком флейты, выходили наружу, взрослые могли их остановить, но не остановили.

Слово «отвернулись» подходило тут как нельзя лучше.

Крысолов, прикрывшись их нынешним безысходным положением, без всякой пощады выставил перед детьми жестокую правду, от которой те изо всех сил отворачивались.

Сказал это так спокойно, что становилось только больнее.

Будто всё это и правда пустяк.

Будто то, что их бросили и от них отвернулись, — самая обычная вещь на свете.

Крысолов продолжил:

— Так что просто сдавайтесь. Возвращаться вам всё равно некуда, а выбраться отсюда одни вы не сможете. Единственный способ уйти — чтобы кто-то пришёл вас спасать. Но сколько бы вы ни звали на помощь, никто вас не услышит.

—......

— Поэтому лучше сдавайтесь и успокойтесь. Вы всё равно скоро умрёте. Считайте, что просто пришла ваша очередь.

От этой спокойной, страшной правды лица детей изменились.

С них исчезло выражение голода, жажды и страха смерти.

На них легло другое — бесцветное отчаяние безмолвной покорности.

Самое полное отчаяние — когда отказываются от всякой надежды.

И в тот самый миг, когда покорность уже готова была поглотить детей, один ребёнок закричал.

Он тоже был из приюта Арк.

— Неправда!

Это был почти плач, пустой выкрик, в котором не осталось ничего, кроме отчаянного надрыва.

Но на этот крик дети, уже готовые от всего отказаться, подняли головы.

— Сестра придёт нас спасать! Придёт!! Она обещала!!!

Ребёнок, как и подобает ребёнку, кричал сквозь слёзы.

Картина была даже жалкая.

Но именно из-за неё в пустых глазах детей, уже почти похоронивших надежду, начала возвращаться жизнь.

Увидев это, Крысолов впервые открыл глаза и поднялся с места.

Дети вздрогнули.

Крысолов прошёл между ними и остановился перед тем ребёнком, который плакал и кричал.

Дети, включая первого мальчика, хотели его остановить, но ноги не слушались.

Да и кто мог бы винить их за это?

Лес снова накрыла тяжёлая тишина, и Крысолов протянул руку к плачущему ребёнку.

Очень медленно.

Ребёнок крепко зажмурился.

А затем почувствовал прикосновение.

Крысолов погладил его по голове.

Ситуация была совершенно непонятной.

Глаза детей округлились.

А от следующих слов Крысолова округлились ещё сильнее.

— Ты прав. Прямо сейчас сюда идут люди, чтобы вас спасти.

Глаза детей распахнулись ещё шире.

Но если раньше причиной были страх, ужас и отчаяние, то теперь — надежда.

Их не бросили.

Мир их не бросил.

— Но это ничего не меняет. Бросили вас или нет — вы умрёте здесь.

—......

— Потому что я так сделаю. Это обещание. Никто не сможет вас спасти.

— Почему?..

Мальчик спросил, не договорив до конца.

Это был самый главный вопрос: почему он заходит так далеко?

И Крысолов ему ответил.

— Тогда мне будет не так больно.

***

Операция по уничтожению Крысолова.

По первоначальному замыслу она должна была проходить под руководством церкви Патера.

А малые короли центрального континента, участвовавшие в ней, должны были действовать в соответствующем своему положению ранге.

Но, как и любой план, план церкви Патера по уничтожению Крысолова сорвался с самого начала.

Вернее, это было даже больше, чем просто срыв.

В тот момент, когда Оливер заявил, что собственными силами одолеет Крысолова, право вести эту операцию перешло от церкви Патера к нему.

И никто не смог всерьёз возразить Оливеру — все лишь молчаливо поддержали его.

Это относилось даже к Родерику, который первым разрабатывал план уничтожения Крысолова, и к королям центрального континента, которых он привлёк.

Это было похоже на поток, которому невозможно сопротивляться.

То есть в тот миг само присутствие одного-единственного тёмного мага словно превзошло весь центральный континент.

Почти как у самого Крысолова.

Ирония была в том, что многие, увидев это, испытали скорее облегчение.

Потому что, чтобы победить Крысолова, человек и должен был выглядеть именно так.

Но некоторые, облегчённо выдохнув, всё равно тревожились.

Ведь если Оливер и правда одолеет Крысолова так, как сказал, то на свет может явиться новый Крысолов.

Ещё более могущественный — Лесоруб Дейв.

Это было естественное чувство.

Когда видишь человека, превосходящего тебя, в душе рождаются зависть и настороженность.

Чувство, понятное любому человеку.

Но от этого оно не переставало быть до крайности глупым.

Хотя тревожила не только глупость.

Был и вполне разумный вопрос: а сумеет ли Дейв по-настоящему вести людей за собой?

Потому что личная сила и способность вести за собой — это совершенно разные вещи.

И это было не беспочвенное подозрение.

Оливер ведь не знал ни точного местоположения Крысолова, ни того, какие опасности их там ждут.

Поэтому некоторые короли и выражали беспокойство.

В любом деле важнее порыва не решимость, а тщательная подготовка.

Это такая же очевидная истина, как и то, что без дороги не доберёшься до цели.

И, если говорить прямо, Оливер справился с этим на удивление хорошо.

Доказательством тому было следующее.

В лес, где бродили мертвецы — нечто среднее между человеком и зомби, — и лились нескончаемым потоком, словно муравьи.

— Развернуть магический защитный барьер!

— Приготовиться к стрельбе!

По всему строю разнеслись крики, и солдаты тут же задвигались, готовясь к натиску мертвецов, валивших со всех сторон.

А в следующее мгновение земля задрожала, и со всех сторон загремели выстрелы и взрывы.

Во все стороны хлынули снаряды, магия и пули.

Мертвецов, попавших под обстрел, разрывало на части — руки и ноги отлетали от туловищ и разлетались по сторонам.

Но даже так они не умирали.

Пусть у них отрывало конечности, пусть верхняя часть тела отделялась от нижней, пусть оставалась одна голова — они не умирали.

Словно мертвецы, обречённые страдать вечно.

Таково было наказание, наложенное Крысоловом.

— Это удалось выяснить с помощью Идеи?

Родерик, облачённый в стальной плащ, со щитом и громадным боевым молотом, подошёл к Оливеру и спросил.

Оливер ответил:

— Да.

Он хотел сказать: «Именно здесь погиб сын Крысолова».

Но не стал.

Это была слишком личная история Крысолова.

— Мне говорили, что люди почти не забредают так далеко, но я и представить не мог, что в самом центре континента есть подобное место.

— Если Крысолов не позволит, сюда невозможно добраться. Это не Спящий лес, но место очень похожее.

Оливер вспомнил Крысолова после смерти сына — ту скорлупу, что в нём тогда треснула.

Эта земля была не чем иным, как заражённой землёй того самого времени — землёй, заново перекроенной волей Крысолова.

Поэтому не было ничего странного ни в том, что за несколько столетий её так никто и не нашёл, ни в том, что люди, жившие здесь когда-то, веками бродили в облике не живых и не мёртвых мертвецов, исполняя роль привратников.

— Хм?!

Несколько паладинов и походных магов в союзном войске одновременно повернули головы в одну сторону.

Их чувства уловили мощнейшее присутствие.

И сразу стало ясно: им не померещилось.

Из самой чащи нетронутого леса донёсся громадный гул, земля вздыбилась, словно взорвалась целая гора, и комья грязи взлетели в небо.

Земля вспучилась, будто от взрыва, затем её снова тряхнуло, и что-то стало стремительно приближаться.

Это были люди.

Сотни людей, чьи тела срослись с громадными деревьями.

Они выли и ревели, не теряя ни на миг безумия.

На протяжении бесконечных веков, сросшись с деревьями, они не могли даже пошевелиться и лишь страдали.

Но с появлением незваных гостей им на миг вернули свободу тела — и теперь, утратив разум, они неслись вперёд.

Будто приливная волна из деревьев.

И это сравнение не было преувеличением.

Они вспахивали землю, крушили всё на пути — деревья, валуны, всё без разбора — и мчались прямо на войско.

Даже солдаты союзной армии, до сих пор державшие натиск обычных мертвецов, при виде этого оцепенели от ужаса.

Такое увидишь разве что в аду.

А может быть, это место и правда было адом.

Личным адом, созданным Крысоловом.

Солдаты сосредоточили огонь, пытаясь остановить древесных мертвецов и не дать аду поглотить себя, но сломить натиск тех, кто сам жаждал смерти, было невозможно.

И тут—

[Обице Люцис (Обиче Люцис)]

БАХ!!!

Десять паладинов рванули вперёд, выставили щиты и одновременно пропели заклинание.

Перед ними выросла ослепительная стена света, сопоставимая с крепостной стеной, и преградила путь древесным мертвецам.

Те, кто врезался в световую стену, начали обугливаться в местах соприкосновения — но, будто радуясь этому, лишь давили сильнее.

Под этим чудовищным весом паладинов мало-помалу оттесняло назад.

И в этот миг за их спинами поднялся гигант из жёлтого света.

Световой великан вскинул огромный молот и обрушил его вперёд, пройдя прямо сквозь световой барьер.

Одним ударом он размозжил древесного мертвеца по ту сторону стены.

Это была сила Родерика: он выплеснул наружу свою святую силу и отлил её в форме великана.

Техника была сродни той, что он однажды использовал, создав святой молот и размахивая им в бою.

Но по мощи разница была как между небом и землёй.

И доказательство тому было очевидно: древесный мертвец не умер, но был разбит в щепки и больше не представлял угрозы.

— Никому не бояться! Держать строй!

Когда Родерик крикнул это, солдаты, дрогнувшие при появлении древесных мертвецов, тут же пришли в себя.

В нём сейчас было больше от генерала, чем от священнослужителя.

Родерик подошёл к Оливеру и спросил:

— Действуем по плану?

То есть по первоначальному плану.

На окраине владений Крысолова армия удерживает внешний периметр и отвлекает внимание на себя, Оливер в одиночку идёт к Крысолову, а тем временем, пользуясь случаем, похищенных детей тайно выводят наружу.

Оливер кивнул.

— Да. Думаю, это лучший вариант.

— Смешно спрашивать об этом только сейчас, но ты уверен, что сумеешь одолеть Крысолова один?

— У меня есть один способ.

— Надеюсь, он сработает. Иди.

— Подождите.

Сказал Оливер.

А миг спустя зазвучала флейта.

Странная мелодия — будто поверх радости была наложена печаль.

Это была любимая мелодия сына Крысолова, и она широко разлилась по лесу, эхом уходя в его глубину.

Стоило людям её услышать, как только что гремевшие, будто гром, выстрелы и взрывы стихли; движения замерли; зрение потемнело, и всех утянуло в какое-то непонятное пространство.

Через звук флейты он вторгся в сознание людей и затащил их во внутренний мир.

Это была та самая техника, которую Крысолов впервые использовал при похищении принца Альберта.

Квинтэссенция чёрной магии ветви манипуляции: через воспоминания показать человеку иллюзию и тем самым лишить его воли.

И в этот кратчайший миг — даже слов «одно мгновение» для него было бы слишком много — Крысолов успел не только остановить целую армию, в которой были и паладины, и походные маги, но и вмешаться в их сознание—

—...!

И тут зазвучала новая мелодия.

Почти такая же, как у Крысолова.

Но если та была пропитана тяжёлой печалью, то в этой оставались лишь присущие ей живость и радость.

Благодаря этому люди, потерявшие сознание от звука флейты, доносившегося из леса, пришли в себя и вернулись в реальность.

И там они увидели Крысолова нескольких столетий давности, воплощённого на основе маны и памяти, изливавшихся из Мирового древа.

Оливер наложил на этого воплощённого Крысолова искусственную душу и, заиграв на флейте, нейтрализовал мелодию, текущую из леса.

— Ив, Пандора... Пожалуйста, удерживайте это состояние сколько сможете.

С этими словами Оливер рванул в глубь леса.