Рыбный запах

Я в одиночестве бродил по шумным ночным улицам.

Впрочем, нельзя сказать, что я был совсем один, ведь город кишел людьми. Вся эта суета, толпы и бесконечные потоки машин — не декорации, а пронзительная и жестокая реальность. Я не мог отрицать их существования, они же, напротив, могли совершенно спокойно меня не замечать. Даже семья Ван, от которой когда-то было не отвязаться, по какой-то причине исчезла. Так что да, я всё-таки был один. А когда человек остаётся один, в голову ему лезут самые страшные мысли.

Я не мог остановиться, не обращая внимания на пёстрое многообразие товаров у моих ног и вокруг. Я просто шёл, одинокая фигура, ставшая фоном для чужого веселья. Низко опустив голову и спрятав лицо под козырьком бейсболки, я тщетно пытался укрыться от чужих взглядов, словно лист, закрывающий глаза. Я был слишком неуместен на этой оживлённой, шумной улице — человек с двумя коробками лекарств, бесцельно бредущий вперёд. Каждый занимался своим делом, у каждого оно было. Мужчины обнимали своих спутниц за тонкие талии, отпуская шутливые или дерзкие замечания. Старик-продавец носков, сгорбившись, разглаживал руками свой товар, чтобы тот выглядел хоть немного приличнее. Пожилая женщина протянула ему надкусанный пирожок, и он привычно откусил свой кусочек бытия. А я осторожно обходил каждый луч света, падавший мне под ноги. Такие, как я, не заслуживают света.

В университете я был очень наивен. Не раз спрашивал у других, важен ли я для них. Ответы, прямые или уклончивые, всегда были утвердительными, но я почему-то сомневался. Если я важен, то почему никто не заметил, что меня нет на семейной фотографии? Если я важен, то почему меня постоянно перебивают? Если я важен, то почему сейчас я один в этом, казалось бы, не чужом городе? Позже я стал владельцем небольшого бизнеса, у меня были родители, бабушка, дяди, но мне всё равно чего-то не хватало. Я чувствовал, что в мире недостаёт одного взгляда — взгляда, который помог бы мне обрести покой. Поэтому все эти годы я был в пути. Даже когда останавливался, даже среди тишины и благовоний древних храмов, моя душа не знала покоя. Я сам виноват, я знаю.

Только познакомившись с Толстяком и Сяо Гэ, я понял, что тем самым недостающим взглядом были доверие и опора. Ведь в глазах тех, кого я знал раньше, я был всего лишь ребёнком. И хотя для Толстяка я по-прежнему оставался тем самым Тяньчжэнем, а для Сяо Гэ — всё тем же У Се, я знал, что изменился. Изменился в тот самый миг, когда он сказал: «У Се, забери меня домой».

Люди, лишённые чувства безопасности, жалки. Когда-то я читал статьи в блоге Лань Тин на Вейбо. Ночью она предпочитала оставаться одна, молча куря сигарету за сигаретой. Наверное, у всех писателей свои странности и причуды, но в этом они, кажется, сходятся. Когда даже сигаретный дым не может успокоить бурю в душе, похожую на бесконечный кошмар, я не знаю, как достичь так называемого душевного равновесия.

Я вспомнил одну свою знакомую из сети. Она была такой же странной, как и я. Наши родные города и места учёбы были противоположны. Когда я собирал вещи, чтобы отправиться в мучительное путешествие, она в то же время готовилась ехать туда, откуда я уезжал. Так, словно сговорившись, мы оба сменили в профилях место жительства на родной город. Мне нравилась такая связь — полное отсутствие контактов, но при этом незримое родство. Таким, как мы, — затравленным крысам, — лучше не появляться в одном и том же месте одновременно. Уж лучше быть параллельными прямыми, которые никогда не пересекутся, чем, встретившись, тут же разойтись, оставив в жизни друг друга уродливый, грубый крест.

Я — словно чёрный обсидиан на запястье, настолько чёрный, что сверкаю даже в белой ночи, ослепляя каждого, кто осмелится проявить неуважение. Внезапно растерявшись, я почувствовал, как неведомая могучая сила толкает меня вдаль. Я не знал, что делать, но инстинктивно продолжал идти, пока не замер в одном из таких же ярко освещённых углов. Какой огромный аквариум! Рыбы в нём, подобно людям на ночном рынке, сновали туда-сюда, каждая по своим делам. И вдруг я увидел в аквариуме себя. Я лежал на дне, глядя в никуда остекленевшими глазами. Ноги подкашивались, голова кружилась. Я не открывал рта, словно забыл о такой мелочи, как дыхание. Кто-то укусил меня, и я на миг очнулся от бесконечного похмелья. Я вильнул хвостом, делая то, что и положено рыбе. Я вышел на сцену, не заметив, что представление давно окончено, и зрители разошлись. В каждом моём жесте сквозила ирония. Все, кто встречался на моём пути, лишь пробовали меня на вкус и уходили. Я не удерживал их и не заставлял себя улыбаться. С каменным лицом, я просто старался не заплакать.

Вода, в которой искупалось столько рыб, смешанная с запахом шашлыков из уличных забегаловок, создавала невообразимо резкий букет для обоняния. Не знаю, как другие относятся к рыбному запаху, но из-за него прекрасная рыба кажется испорченной. Кто-то великодушно скажет, что недостатки не умаляют достоинств, но в глубине души всё равно не сможет перестать об этом думать. Наверное, я и есть этот рыбный запах. Настолько едкий, что заставляет искать его источник, а найдя — лишь отмахнуться с усмешкой и вернуться к своим делам. Я — объект для ваших насмешек, но в любое другое время никто даже не подозревает о моём существовании.

Если раньше у меня были тоска и навязчивые идеи, в которые я мог облечь свои мысли, то теперь не осталось ничего. Чёрная шапка, синяя толстовка с капюшоном, чёрные брюки и кроваво-красные баскетбольные кроссовки. Я — живой мертвец в таком обличье, блуждающий по всем уголкам, какие только можно вообразить. Я следовал за каждой возможностью, но от меня лишь привычно отмахивались и гнали прочь. Наверное, я и вправду всего лишь неотвязный рыбный запах. Я — лишний. Без меня всё было бы идеально. А я ведь перфекционист. Но что же мне теперь, наложить на себя руки?

Я остановился и внимательно посмотрел на Чанша, убеждаясь, что это действительно то место, где я провёл так много времени. Затем я повернулся, чтобы уйти, бросив на прощание одинокий взгляд. Никто не обратил внимания. Я горько усмехнулся несправедливости этого мира. Каждую встречу, дарованную мне небесами, я воспринимал как изощрённую насмешку. Я вернулся к своему жилому комплексу, но долго стоял в темноте под домом. Я не решался подняться. Мне было страшно. Внезапно я понял, что от того чувства одиночества можно было избавиться. Нужно было лишь жить тихо и мирно, быть обычным человеком, иметь родителей, друзей, жену. Я мог бы… мог бы не стоять здесь, боясь вернуться в собственный дом.

Я вернулся в гостиницу. Постучал по стеклу аквариума, где плавали два карпа кои. Они испуганно метнулись в стороны, бросили на меня укоризненный взгляд и тут же отвернулись. Я налил себе стакан воды, выпил лекарство, лёг и закрыл глаза…

Когда действие снотворного прошло, я увидел на телефоне десять пропущенных вызовов. Все от Лань Тин. Я недавно сменил номер, и знала его только она, потому что я ей звонил. И тут я вспомнил, что должен был встретить её в аэропорту. Посмотрев на часы, я понял, что опоздал на два часа. Я взял такси и поехал в аэропорт. К моему изумлению, Лань Тин всё ещё была там.

— Давно ждёшь? — улыбнулся я ей. — Прости, я проспал!

Лань Тин выглядела удивлённой. Она неуверенно спросила:

— Ты кто?

Я на миг опешил, но тут же всё понял:

— За несколько лет я сильно изменился, ты меня не узнала!

Лань Тин внимательно меня разглядывала и лишь спустя долгое время облегчённо выдохнула:

— Боже мой, не думала, что ты так похудеешь, почернеешь, да ещё и побреешься налысо!

Я так и думал. Если бы я не заговорил первым, даже хорошо знающие меня люди не осмелились бы меня узнать. Отец, конечно, мог бы, но, скорее всего, он бы до смерти перепугался: «Сынок, столько лет не виделись, ты что, отсидел?» Но я тоже вздохнул с облегчением: по крайней мере, она не сказала, что я постарел. Я спросил:

— Почему ты не уехала, а ждала здесь?

Лань Тин смущённо ответила:

— У меня топографический кретинизм. Если меня никто не будет водить за руку в таком городе, то дня через три ты бы забирал меня из приюта для бездомных!

Я криво усмехнулся. Мы взяли такси и поехали в мою дешёвую гостиницу. Обстановка ей явно не понравилась:

— И ты живёшь в таком месте?

— Что поделать, — улыбнулся я. — У меня в этом городе, скажем так, небольшая история. Да и если бы ты пережила то, что я за последние несколько лет, эта гостиница показалась бы тебе настолько уютной, что уснуть невозможно!

— Ты сказал, что у тебя ко мне дело. Что случилось? — спросила Лань Тин.

Я достал из-под подушки флешку:

— Это записи рассказа одного моего друга. Они немного сумбурные, посмотри. С твоим талантом из этого должен получиться отличный роман!

Она вставила флешку в ноутбук и несколько часов читала. Наконец она глубоко вздохнула и удивлённо произнесла:

— Неважно, правда это или нет, но это просто поразительно! Если переделать это в роман, получится книга, которая потрясёт весь мир! И ты действительно готов отдать её мне?

Я кивнул:

— У меня впереди другие дела, писать будет некогда. Но не волнуйся, все рассказчики согласны на адаптацию. Они не будут возражать, а у некоторых уже и нет такой возможности…

— Эти записи и впрямь очень хаотичны. Мне кажется, придётся долго думать, чтобы собрать твои идеи воедино. Да, именно собрать, потому что это само по себе искусство. Изменить хоть слово — кощунство. Вот только… у этой истории нет конца…

— Потому что большинство действующих лиц ещё живы, и никто не знает, каким будет финал. Так что я прошу тебя хорошенько всё обдумать…

— Ты задал мне задачку, — горько усмехнулась Лань Тин. — Похоже, мне придётся потратить на эту книгу всю жизнь…

Я протянул ей листок бумаги и сказал, что это я вчера набросал, и если ей понравится, она может использовать это в книге. Она осторожно взяла листок и тихо прочла:

— Когда я иду по вечно чужим улицам,

Вечерний ветер остёр, словно нож.

Мне хочется сбежать,

Но грёзы уснули в мире реальном.

Я — ресница на оке света,

Даже с приходом тьмы я должен терпеть пламя, что жжёт изнутри.

Когда наступает рассвет, и людской поток извивается змеёй,

Сцепив зубы, я отсекаю от себя половину.

Никто и не заметит, стало ли чёрных фигур больше иль меньше.

Рассеялись тучи, иссяк дождь — то высохли слёзы страданий.

И всё, что я получил в награду за свои старания,

Это грызущее до костей одиночество цепляющегося за обломки.

Под фонарём, что тьму источает, я прижимаю к груди стопы святого,

И в безбрежном море людей танцую на пламени.

Ты смотришь на меня и смеёшься.

Ты смеёшься — и я смеюсь в ответ.

Никто не желает разглядеть моё истинное лицо…