Монголы из Баданьцзилиня

Выехав на провинциальное шоссе S218, они погрузились в непроглядную тьму пустыни Гоби. Редкие встречные машины не могли разглядеть грозный облик «Сяолуна». Решение Ли Цу выехать ночью было верным — иначе такую машину наверняка остановила бы для допроса военная полиция.

Через час они добрались до Чахар-Сума. Там они вышли из машины, чтобы купить бутилированной воды и лапши быстрого приготовления, справить нужду, после чего снова тронулись в путь.

Ли Цу и его друзья привыкли к ночным марафонам в интернет-кафе, так что усталости совсем не чувствовали. А вот Лян Вань уже давно спала, откинувшись на пассажирском сиденье.

— Босс Груша, — предложил Су Вань, — может, выкинем эту девчонку из машины и смоемся?

— А если её утащат волки, ты отвечать будешь? — холодно усмехнулся Ли Цу. — Думаешь, это тебе Пекин?

В окрестностях Хату-Таолегая, что у посёлка Цзиланьтай, они свернули на просёлочную дорогу, уходящую на северо-запад. Рассвело. Восход солнца в пустыне Гоби был невероятно величественным. Ли Цу остановил машину, вышел и, присев на корточки у обочины, стал смотреть, как в прохладном утреннем воздухе солнце заливает светом бескрайнюю равнину.

— Как красиво… — пробормотала проснувшаяся Лян Вань. Она заметила на себе куртку Ли Цу, а повернув голову, увидела золотое сияние восхода, озарившее всё вокруг.

Умывшись и позавтракав лапшой, они снова двинулись в путь. На дороге стали появляться грузовики. Ли Цу запрыгнул на заднее сиденье и, чтобы разбудить спавшего как убитого Су Ваня, громко запел: «Желаю тебе счастливого пути!». Затем он вместе с Ян Хао улегся сзади, и они, прислонившись головами друг к другу, немного вздремнули.

Когда Ли Цу снова открыл глаза, было уже больше десяти утра. За рулём сидела Лян Вань, а на пассажирском сиденье, укрывшись своей же одеждой, храпел Су Вань.

Он огляделся. Пейзаж ничуть не изменился, лишь на горизонте показались скалистые горы. Неужели это Хэланьшань? От Баян-Нура они свернули на S312. У Ли Цу уже не было сил на какие-либо выходки, и величие пустыни сменилось унылым однообразием. Они ехали до самого конца маршрута, указанного навигатором. С момента их отъезда прошло уже двенадцать часов.

С наступлением темноты все четверо вывалились из машины и без сил рухнули на песчаную насыпь у дороги. Это была уже не совсем пустыня Гоби — вокруг простирались бескрайние дюны. Вдалеке виднелись хайцзы и роща туранги. Ли Цу с друзьями всегда думали, что туранга — это мёртвые деревья, и не представляли, что живая роща может быть ещё прекраснее мёртвой.

Дальше пути не было. Шоссе S312 делало большую петлю и возвращалось обратно к S218.

Пришлось ехать дальше, пока они не наткнулись на стойбище. Здешние юрты принимали туристов, поэтому, поторговавшись, они остановились в одной из них, договорившись о ночлеге и баране на ужин.

Лян Вань и впрямь не могла тягаться в выносливости с этими юнцами и легла спать раньше всех. В юрте стоял сильный запах, но она не была изнеженной пекинской барышней.

Поев баранины, Ли Цу почувствовал такой жар, что его лицо залилось краской, и он никак не мог уснуть. «Неужели этого барана зарезали прямо во время гона? — подумал он. — Почему мне так хочется пойти в степь и побороться?». Вода здесь была на вес золота, так что ему пришлось умыться песком. После этого он отправился к хозяину юрты, чтобы расспросить о Гутуцзине.

Хозяином оказался пастух лет тридцати, монгол-ойрат. Он держал много больших собак и даже взял себе китайское имя с фамилией Че. Он просил называть его Че Галиба.

— Что до Гутуцзина, — сказал он Ли Цу, — так на одной машине туда не сунешься. Поддержки не будет. Нужно как минимум три, и одна из них — под завязку гружёная водой.

— В Гутуцзин? — Че Галиба бросил собаке баранью кость. — Смотря в какую его часть.

Ночью трое мужчин спали очень беспокойно — слишком уж плотно они поужинали. У Су Ваня был чувствительный желудок, и он раз сто бегал в туалет. Ли Цу же проснулся раньше семи и увидел, что Су Вань почти не спал всю ночь — он сидел и смотрел на стол у входа в юрту.

Это был каменный стол с плоской столешницей — большая редкость для юрты во Внутренней Монголии. Такая плита должна была весить несколько сотен цзиней, её невозможно было бы взять с собой при кочевании. Судя по степени износа, ей было не меньше ста лет. Присмотревшись, Ли Цу понял, что это древняя стела.

На плите был барельеф. Ли Цу взглянул на него и изумлённо ахнул. На барельефе были вырезаны разнообразные строения, а позади них виднелись три объекта, похожие на солнце. Но Ли Цу сразу понял, что это не солнца — как ни смотри, это были три огромных хайцзы.

Они позвали Че Галибу. Шум привлёк и Лян Вань, которая с самого утра задумчиво наблюдала за восходом у рощи туранги.

— Это барельеф из древнего города Цзюйянь, — взглянув, сказала Лян Вань. — Часть какого-то декоративного убранства, такие обычно использовали в храмах. А эти три хайцзы — это, должно быть, и есть Гутуцзин. Похоже, древний город Цзюйянь и это место как-то связаны.

— Я слышал от У Се, что в своё время это место считалось запретным, — добавил Ли Цу, — оно было объектом религиозного поклонения.

Че Галиба рассказал, что нашёл эту стелу на дне пересохшего хайцзы. Он погрузил её на повозку и притащил сюда на верблюде, чтобы продать туристам. То хайцзы находилось чуть больше чем в двух километрах отсюда и уже почти полностью высохло.

— Купите? — спросил он.

Ли Цу решил съездить к тому хайцзы, чтобы заодно освоиться с верблюдами. Че Галиба целый час учил их держаться в седле. Ли Цу когда-то уже ездил верхом, но навык успел позабыть. Лян Вань освоилась почти сразу. А Су Вань, чтобы не упасть, в конце концов придумал собственный стиль — сидеть в обнимку с горбом.

— Машину ты водишь неплохо, но верблюды? — Лян Вань закурила, с недоверием глядя на него.

— А много людей туда ходит? — с любопытством спросил Ли Цу.

Ли Цу хотел расспросить подробнее, но Че Галиба ответил, что на словах всё равно не объяснишь — сами всё увидите, когда доберётесь. В его взгляде промелькнула хитринка, но не злая, без умысла их обмануть. Казалось, Че Галиба просто считал их, городских, невеждами, которым что-либо объяснять бесполезно.

— А разве тут повсюду не хайцзы? — спросил Ян Хао, вернувшись после того, как отлучился по нужде. Он оторвал кусок от бараньей ноги и впился в него зубами. — Вода здесь на вид чистейшая, получше, чем у нас в Пекине.

— Это солёная вода, горько-солёная, пить её нельзя, — ответил Че Галиба. — Даже верблюды её почти не пьют. Раз вас всего несколько человек, лучше взять верблюдов. У меня как раз есть.

В стороне, в загоне, виднелись верблюды. Ли Цу и раньше с опаской думал о поездке в пустыню на машине, и слова Че Галибы лишь укрепили его в решении: верблюды надёжнее. В прошлый раз он тоже добирался по пустыне на верблюдах.

— В эту пустыню есть несколько входов, — сказал Ли Цу, обращаясь к остальным. — Этот нам указал У Се. На машине можно проехать напрямую, но дальше снабжения не будет никакого. Как думаете, может, надёжнее будет взять у местных несколько верблюдов?

Ширина шин и мощность «Сяолуна» были достаточными, вот только Ли Цу не знал, на сколько нужно спустить колёса, а ночью этого было не определить. Машина была слишком тяжёлой — если она застрянет в песке, вытолкать её будет невозможно.

Ехать в пустыню ночью слишком опасно. Раньше Ли Цу читал, что у «Гранд-Чероки» и японских машин в песках не хватает мощности. А с таким тяжёлым кузовом им бы пришлось толкать её каждый день. Лучшей машиной для пустыни был джип «Пекин 212». Ездить на нём по барханам — всё равно что заниматься сёрфингом. Его главное преимущество заключалось не столько в мощности, сколько в малом весе.

Ли Цу воспользовался моментом и спросил, сколько будет стоить поход в Гутуцзин. Глаза ушлого проводника забегали.

— За неделю… скажем, десять баранов. С радостью отправитесь в пустыню, в целости и сохранности вернётесь в Иньчуань.

Один баран стоил девятьсот, десять — девять тысяч. Денег, что дал им У Се, было и впрямь не так уж много — такими темпами они разлетятся вмиг. Но другого выхода не было. Они согласились и отдали предоплату — четыре с половиной тысячи. Че Галиба проворно пересчитал деньги, но особого восторга не выказал. Видимо, к таким сделкам ему было не привыкать.

Всё-таки жизнь прекраснее смерти.