Место, о котором знаем только мы

Здесь всё было невероятно дорого. Одна стрижка обошлась мне в сто пятьдесят юаней. Парикмахер, коверкая слова, даже попытался завязать со мной разговор на ломаном китайском:

— Господин, что бы вы хотели…

Я опустил взгляд на белую накидку, усыпанную волосами разной длины — чёрными, седыми и даже наполовину чёрными, наполовину седыми. Я понял: за те десять лет, что я не видел самого себя, я постарел…

— Господин, побрить вас? — осторожно спросил парикмахер. Будь я на его месте, то, увидев кого-то вроде меня, похожего на первоклассного оборванца, тоже не захотел бы связываться. Ведь так одеваются либо психи, либо сумасшедшие. А я… я был где-то посередине…

Я кивнул. Борода и впрямь отросла. Незнающий мог бы подумать, что я отращиваю ее в знак какой-то решимости, но на деле я просто забыл взять на гору бритву. Я представил, что сказал бы Толстяк, увидев меня: «Черт, Тяньчжэнь, у тебя что, волосы на лице расти начали?» Впрочем, когда я поднимался в горы, на мне была лишь ряса ламы.

Кожа головы ничем не выделялась — ультрафиолет высокогорья давно окрасил меня в ровный бронзовый загар, обтянувший весь череп. Насмотревшись на всевозможные трупы и скелеты, я подумал, что сейчас и сам похож на обтянутый кожей скелет.

Я встал. Одежда Лао Яна была мне велика и сидела на мне, как та же ряса ламы. Поэтому, выйдя из парикмахерской, я отправился в магазин готовой одежды. Ни о каких брендах там и речи не шло, большинство моделей были тибетскими халатами и другими вещами, которые могли бы прийтись по вкусу местным. Я решил, что эта одежда ничем не будет отличаться от той, что я снял с Лао Яна. Разумеется, кроме запаха.

Я взял в руки костюм-френч и вдруг рассмеялся, вспомнив одно сообщение: «Драконий хребет. Срочно». Если бы не та эсэмэска, ничего из последующих обид и распрей не случилось бы. Возможно, я бы до сих пор сидел в Силин Иньшэ и смотрел, как Ван Мэн раскладывает «Сапера». И тут же меня осенило: а зачем я, собственно, наряжаюсь, чтобы встретиться с мужчиной?

Стихийные бедствия, людские несчастья или внутренние демоны… Оказывается, встретиться и узнать друг друга, но не отдалиться со временем, не пойти разными путями — это такая редкость. Мечтая о совместном будущем, мы порой совершаем поступки, которые ведут нас в противоположные стороны. От клятвы «пока смерть не разлучит нас» до «не видеться до самой смерти» — всего один шаг. И сделав его, пути назад уже не будет. Я подумал, что если бы мы провели эти десять лет вместе, бок о бок, не дошло бы наше общение до взаимной ненависти? Учитывая это, для сохранения наших нынешних отношений уже требовалась предельная осторожность в словах и поступках.

Почему же все так сложно? Винить ли его за то, что он был таким доблестным и праведным? Винить ли себя за то, что с годами я так стремился сохранить нашу связь? Как бы то ни было, наши отношения — это не просто мимолетная встреча, обмен любезностями и прощание. Когда человек взрослеет, он теряет свободу следовать велениям сердца. Даже если любовь и ненависть пронзают до костей, они медленно, капля за каплей, истачиваются муками повседневности, оставляя лишь кровоточащие раны. Слишком много причин и следствий сплетаются воедино. Тебе приходится вращаться, как волчок, а я вращаюсь по своей собственной орбите. Одно касание — и мы, словно комета в ночном небе, вспыхиваем на миг. Будь то фейерверк страсти или слезы прощания, за этим неизбежно следует разлука на долгие годы.

Если весенние цветы и осенняя луна — лишь щелчок пальцев, то сколько же наших встреч уместится в одно такое краткое мгновение? Возможно, нам стоит привыкнуть к молчанию, которое не нарушается даже при встрече…

Старость сентиментальна. Поистине так.

Перед уходом я зашел проведать Лао Яна. Он лежал на больничной койке, сняв кислородную маску.

— Надень! — сказал я.

— Я еще не при смерти, — усмехнулся он.

— Как ты? Лучше? — спросил я, садясь в ногах его кровати.

— Сам знаешь, с такой болезнью нужно долго восстанавливаться. А если у нее есть скрытый период, то в один прекрасный день я проснусь, а ты, парень, уже сгнил… — его голос стал хриплым. Он поднес маску ко рту, глубоко вдохнул и снова убрал. Лао Ян слишком часто использовал ради меня свою способность, и побочные эффекты наконец подкосили его тело. К счастью, за столько времени его дар ослаб почти до такой степени, что перестал влиять на окружающий мир. Но его случай был единственным в мире, и кто знает, что могло случиться дальше. Поэтому нам пришлось отправить его в больницу. Он был слишком слаб, и только кислород и капельницы с глюкозой поддерживали в нем жизнь. Чжан Хайкэ давно ушел. Его целью было уничтожить семью Ван с моей помощью, а теперь, когда их силы были подорваны, я мало чем мог ему помочь. Я хотел, чтобы он забрал Лао Яна с собой, но тот сам отказался. Он хотел остаться со мной.

— А где Сяо Чжан? — спросил я. Сяо Чжан была тибетской девушкой, которую он встретил в Мотуо. Она была стройной, а от долгого пребывания на высокогорье на ее щеках играл румянец. По тибетским меркам красоты она была настоящей красавицей. Мне она тоже нравилась, особенно ее белоснежные зубы, когда она улыбалась…

Лао Ян ответил:

— Она пошла за едой, скоро вернется. Ты как, уезжаешь?

— Ты пойдешь со мной? — спросил я.

Он ответил:

— Нет. Сяо Чжан скоро закончит здесь рисовать. Как только закончит, мы уедем вместе.

Я вспомнил каменную статую на снежной горе. Как же хорошо, что нашелся человек, который счел ее прекрасной и захотел запечатлеть на холсте. Сяо Чжан — жизнерадостная девушка с тонким чувством прекрасного.

— Цени ее, она хорошая девушка. Если вздумаешь бросить ее, я тебе этого не прощу. Хотя, какой у нее вообще вкус, раз она на тебя позарилась!

— Ха-ха, дай ей выбрать снова, она все равно тебя не выберет. Она сказала, что ты слишком замкнут, тебя невозможно понять!

— И что ты ответил?

— Я сказал, что ты… не всегда был таким…

Я вздохнул. После этого короткого разговора я почувствовал, что ко мне возвращается дар речи. Я вдруг осознал, что между людьми, помимо необходимого обмена информацией, могут быть и другие разговоры. Пустая болтовня, в которой сокрыты чувства. Возможно, он был так немногословен именно потому, что считал, что мало кто достоин его чувств!

— Я пошел, — сказал я, поднявшись.

— Давай, береги себя!

— И ты береги себя!

Едва выйдя из стационара, я увидел Сяо Чжан. Похоже, она и вправду меня побаивалась, как и говорил Лао Ян. Я улыбнулся ей, и она застыла в изумлении. Ее ответная улыбка была подобна снежному лотосу на ледяной вершине:

— Оказывается, ты тоже умеешь улыбаться, как он!

— Ты уже упустила того меня, в которого могла бы влюбиться… — сказал я.

Она кивнула:

— Вы так похожи на поэта!

— Я ненавижу в себе этого поэта! — покачал я головой. Я вытащил из кармана аккуратно сложенный вчетверо листок бумаги и спросил: — Куда вы собираетесь дальше?

Она надула губки:

— Я последую за ним. Я хочу рисовать, рисовать все прекрасное. Поэтому я поеду с ним куда угодно. Везде можно найти что-то красивое!

Я кивнул и протянул ей листок:

— Съездите в Ханчжоу, там очень красиво. И в Чанша — это место, где мы играли в детстве!

Она развернула бумагу и удивленно спросила:

— А вы куда?

— В место, о котором знаем только мы…