Причина смерти

В четыре года ребёнок уже многое понимает; хрупкие пальчики с особым усердием подбирали угольную крошку. Порой удавалось насобирать прилично: продав собранное, Линь Цичжун покупал сестрёнке молочную карамель.

Честно говоря, слушая это, я не мог не растрогаться. У меня тоже было похожее детство: не столь бедственное, но скудость вещей делала всё необыкновенно ценным. Готов поспорить, хоть со стороны такие дни и кажутся горькими, для тех, кто в них живёт, это — самое безмятежное счастье.

Но такое счастье хрупко. Мы часто говорим: и в бедности есть своя радость, иной раз она богаче, чем радости богатых. Только это не вопрос правильного настроя. Главная беда бедности в том, что на жизненных развилках у тебя нет сил защитить тех, кого ты хочешь защитить, и нет возможности противостоять чужому нажиму.

Вот почему люди изводят себя погоней за деньгами — чаще всего лишь меняют свою радость на крошку безопасности.

В тот день у них был неплохой улов. Наньнань считала угольную крошку по кусочку: Линь Цичжун сказал ей, что если наберётся ещё десять, вечером будет карамель. Как раз тогда на дороге показалась последняя машина с углём.

Только на этот раз всё пошло не так. Это была не одна машина, а целый конвой — никак не меньше десяти. Когда машины проходили через рассыпанные на дороге камни, их сильно трясло, и дети отчётливо слышали, как с грохотом летит вниз угольная крошка.

Но, в отличие от прежних раз, грузовики не унеслись дальше. После тряски они, наоборот, один за другим встали. То ли поломка, то ли ещё что.

Люди вылезли из кабин. Все на редкость молодые, в чёрном. Одежда не рабочая, но и не форменная — нечто среднее. Они возились с машинами долго, конца-края не видно, потом прямо у дороги разожгли костёр. Говорили мало, и говорили на безупречном северном говоре. Поужинали, повозились ещё до поздней ночи и вернулись в машины спать.

Линь Цичжун и шагу не смел сделать. За спиной — полная корзина угольной крошки; покажешься — отберут, а с этим добром жалко расставаться. Они решили выждать, пока люди уедут. Но те, похоже, никуда не собирались — улеглись спать прямо в кабинах.

Когда в кабинах погасли последние огни, Линь Цичжун с Наньнань осторожно выглянули. При лунном свете сквозь окна машин внутри ничего не разобрать; эти грузовики «Освобождение» высокие, и стоило им пригнуться — сверху их не было видно. Они, с бамбуковыми корзинами за спиной, потихоньку двинулись домой.

Сделали пару шагов — Наньнань что-то кольнуло в ступню. Опустила глаза: на земле — рассыпавшаяся крошка. Она ухватила брата за рукав и показала вниз.

Линь уже устал и хотел домой, но, увидев загоревшиеся глаза сестры, не смог отказать. Он тоже присел собирать и тут заметил, что под машиной лежит целая россыпь.

То, что они подбирали, слетело с предыдущей машины, а сверху всё придавило следующей. С корзиной за спиной Линь Цичжун под машину не пролезал. Наньнань, увлечённая делом и не чувствуя опасности, поползла под грузовик и, нащупывая, начала собирать. Там было темно; в таком возрасте руки-ноги ещё не слушаются — подберёт один кусочек, другой тут же уронит. Линь Цичжун не смел окликнуть, только изводился в немоте.

(Для меня это по сей день необъяснимая деталь. Машины, видимо, остановились из-за поломки; раз не уехали сразу и улеглись спать, значит, починить не удалось — дождутся утра. С какой стати они вдруг завелись? Это косвенно подтверждает, что стояли они там, возможно, вовсе не из-за поломки. Тогда зачем?)

Таков был ход той давней аварии. Если тебе кажется, что здесь нет ничего особенного, ты ошибаешься — всё страшное было впереди.

И в этот миг весь конвой вдруг ожил.

Машины рванули резко. У Линя не осталось сил молчать — он закричал, но было поздно. Машина протащила сестрёнку метров на шесть–семь. Он подбежал — и описывать было уже нечего. Когда она умерла, в её маленькой ладошке всё ещё были зажаты несколько кусочков крошки.

На этом месте я, слушая, наконец понял то, что прежде не давало мне покоя: откуда у Линя такая уверенность, что это тело — его сестры. Когда я осматривал кости, на некоторых нашёл чёрные кристаллы — угольная крошка, вдавленная в кость под колёсами.

Линь Цичжун, как и его мать тогда, был на грани. В уездном городке, где произошла авария, шахта кое-как отсчитала ему компенсацию и исчезла. Дети, мол, таскали чужое — что с них взять; деньги дали из человеческих соображений, а по сути — сущие слёзы. Эти люди больше не появлялись, лица их Линь Цичжун в темноте так и не запомнил. Селяне помогли похоронить Наньнань. В бумагах осталась одна строка: дорожно-транспортное происшествие.

Спустя три дня после аварии мать повела Линя на шахту — потребовать ответа. Добрались до места, где тянулась грунтовая дорога, — а дороги нет.

Та угольная крошка была необычной. Формально — уголь, но в нём точно была примесь: он лоснился, как нефрит, с синевато-серым отливом.

Вся дорога тянулась километров на десять с лишним. Когда Линь вернулся туда через три дня, вокруг стояли бурьян и камни; ни малейшего следа, что здесь когда-то прокладывали путь.

Линь прошёлся туда-сюда, не раз — ошибиться было решительно невозможно. Но дорога исчезла. И по поверхности не видно ни следа, что её засыпали или маскировали: словно здесь никогда не ступала нога человека.

Тут и впрямь словно нечисто. Линь Цичжун столько времени собирал здесь крошку — не галлюцинация же. Но чтобы за такой короткий срок исчезла целая дорога — в это тоже не поверишь.

Позже они с матерью дошли до деревень, что тянулись вдоль той дороги, и начали расспрашивать о ней. Ответ только сильнее их сбил с толку: никто и слыхом не слыхивал, будто здесь есть угольная шахта; никто никогда не видел здесь ни грунтовой дороги, ни углевозов.

Они расспрашивали три-четыре раза, обошли все дворы в радиусе шести-семи ли — ответы были непоколебимы. По взглядам Линь Цичжун понял: эти люди не лгут.

Мать Линя стала сомневаться в истинной причине смерти Наньнань. Ей казалось, что сын не уследил за сестрой, что трагедия произошла как-то иначе, а он что-то скрывает. С каждым днём эти подозрения разрастались, и отношения матери с сыном становились всё тяжелее.