Слушаем историю

Взрыв преподавателя застал меня врасплох. Я-то думал, он из тех, кто привык всё глотать, и никакие ядовитые проклятия его уже не берут. Не то чтобы я хорошо знал таких людей, просто я и сам когда-то был таким.

Я несколько минут не мог опомниться. Преподаватель уже выскочил, с размаху захлопнув дверь, а старуха взвыла и сорвалась: стала бить себя по бёдрам и бессвязно браниться.

На мгновение я растерялся, за что хвататься. Поднялся, приоткрыл дверь и глянул вниз: преподаватель столкнулся с моим однокурсником, и они уже сцепились.

Однокурсник у меня парень рукастый: ему хватило пары слов, чтобы перехватить преподавателя за руку — стало ясно, дальше он разрулит.

Я вернулся, поправил стол, поставил на место пепельницу и тронул старуху за рукав:

— Не плачьте, не плачьте. То, что он ушёл, — к лучшему. Давайте поговорим по делу, время уже позднее.

Сначала она меня не слышала. Я протянул ей сигарету и помог прикурить. Она затянулась пару раз, и только тогда сумела взять себя в руки.

Вся сцена выглядела немного напускной, но старухи в этом возрасте нередко перегибают палку — словно дети. Я сказал:

— Расскажите, как проходило первое перезахоронение. Может, я пойму, в чём корень проблемы.

Она тревожно покосилась на дверь: язык у неё был ядрёный, а сына она всё равно побаивалась, когда речь заходила об этом.

Я почти отчётливо видел характер её сынка: обычно — тихий, серый, всё терпит, но сорвётся — и страшен. Тип личности — как пар в котле. Только такой и ляжет спать в одной комнате с покойником.

— Он ушёл, — сказал я. — Успокойтесь.

Я знал: толковые мастера фэншуй в этих краях берут дорого. А эта старуха то ли живёт туго, то ли по природе прижимиста — у неё тонкий слух на всё, что касается денег. Сам я брать с неё не собирался: вся эта фэншуйная блажь — пустая болтовня. Но и совсем бесплатно нельзя: делать такое даром — не по правилам, особенно по отношению к пострадавшему.

— Он, верно, опять смылся в город, — бормотала она на иньчуаньском говоре. — Кабы не перенос могил, до моей смерти бы не объявился. — И вдруг подняла на меня глаза: — Мастер, у старухи денег нет. Как вы берёте?

Я подумал и сказал:

— Так. Денег с вас не возьму. Позвольте мне выбрать на вашей кухне одну миску — и этого будет довольно.

В груди у меня ёкнуло: похоже, я попал в самое больное место. Миска… Не иначе, с мисками в её доме что-то неладно.

Старуха дёрнулась, сигарета выскользнула у неё из пальцев и упала на пол. Лицо исказилось до звериного — то ли злость в ней поднялась, то ли возраст и тени так изменили черты. Она уставилась на меня, долго не могла вымолвить ни слова.

Я выдержал паузу, понял, что невзначай взял верх, придвинул пепельницу поближе, закурил и оставил сигарету тлеть на её краю.

— Я пришёл вас спасать, — сказал я тихо. — Получится или нет — уж что на роду написано. Говорите.

Она медлила, но всё же начала.

Скажу сразу: вся беседа шла на иньчуаньском говоре, так что перескажу вам саму суть. История длинная — и страшная. В ней полно житейских подробностей: дело было слишком жутким, вот старуха и запомнила бесчисленные мелочи, в сущности неважные.

Начала она с того дня, когда с её дочерью случилась беда. Дочку она называла Наньнань — настоящего имени я от неё так и не услышал. О преподавателе же отзывалась холодно, называя только по полному имени — Линь Цичжун. Саму старуху звали Линь Амэй. Было ясно, что семья неполная: то ли она овдовела, то ли разошлась с мужем, раз дети носили её фамилию.

Дорога там была грунтовая — шахта специально отсыпала её для грузовиков с углём. Ни асфальта, ни бетона: одни колдобины. До самой шахты от их деревни — больше часа тряски на муле, да ещё и места там глухие, кругом одни пустыри.

Ту самую кочку на дороге отыскал Линь Цичжун: кто-то закопал в колее несколько камней, и грузовики с углём подбрасывало именно там — с бортов сыпалось немало угольной крошки.

Обычно всё шло без происшествий. Машина грохотала по дороге, ухала на кочке — они дожидались, пока она скроется за поворотом, и спешили собрать опавшие куски. Линь Цичжун не рисковал показываться шофёрам: в те времена это считалось делом непорядочным.

Шахта была спрятана так, что Линь Цичжун думал — кроме него никто и не знает про это место. Дорога вела куда-то в сторону: он как-то прошёл по ней дальше и увидел, что тропа уходит всё выше в горы, в бурьян, и не посмел идти глубже в заросли.

Наньнань тогда была совсем маленькая. Семья их бедствовала: один такой сбор в день — и вот уже пол-юаня с хвостиком, а то и угля ровно на три растопки. После школы Линь Цичжун всё равно присматривал за сестрой, вот и стал брать её с собой — подбирать крошку.

В тот день было ещё рано, и они залегли в кустах. Линь Цичжун мастерил для сестрёнки кузнечиков из травинок. Наньнань была очень послушной. Сам он в те годы — тихий, но упёртый мальчишка.

Старуха, выслушав меня до момента с мисками, шевельнулась и глухо спросила:

— Раз вы уж знаете, откуда взялись те миски, зачем вы меня, старую, заставляете всё это вспоминать? Не хочу я об этом думать.

Дым тянулся к потолку. Я только кивнул:

— Надо. Иначе никак.

Глаза у неё стали пустыми. Я понял: в этом доме всё куда сложнее, чем просто неудачное перезахоронение. Причины и следствия здесь переплелись куда гуще, чем можно судить по нынешним жутким явлениям.