Перенос могилы

По пути обратно в общежитие однокашника я поделился с ним своими соображениями. Он счёл меня излишне субъективным и склонным к мистике — во всяком случае, сам он не заметил ничего странного ни в поведении, ни в настроении преподавателя.

Я ответил, что это, вероятно, чутьё, выработанное за годы в бизнесе. Человеческая природа — крайне занятная штука. Этот преподаватель без конца ищет помощи из-за внутреннего беспокойства. Ему необходимо, чтобы все думали, будто он до сих пор встревожен и озадачен случившимся. На самом деле, в нашем обществе никто не станет долго интересоваться чужими делами. Даже если бы он замолчал, его бы не стали долго расспрашивать, но он не может остановиться. Такое поведение нужно ему для собственного душевного равновесия.

Поэтому он и обратился к моему однокашнику, чтобы тот порекомендовал меня, но вовсе не для того, чтобы решить проблему. Он был уверен, что такие, как мы, всё равно ничего не решат.

Ему нужно было доказательство. Чтобы, обсуждая это с другими, он мог сказать:

— Эх, я уже и с тем-то и с тем-то говорил, он мне такого толкового человека нашёл, и даже тот ничего не понял. Не верите — спросите у него сами.

После этого мы с однокашником договорились поохотиться на кроликов. В глуши почти не было связи. Весь вечер мы просидели у костра с его коллегами, жаря крольчатину. Особых усилий нам прилагать не пришлось: у них было больше двадцати собак, которых изначально собирались пустить на мясо для зимнего хого. Но псы, прознав о своей участи, принялись отчаянно ловить для хозяев кроликов. Теперь собаки добились признания своих прав.

Вернувшись в общежитие, мой однокашник обнаружил на телефоне больше десятка сообщений. Он открыл их — всё это были уведомления о пропущенных вызовах от того самого преподавателя.

Однокашник перезвонил. Трубку взяла какая-то старуха. Она хотела снова меня видеть.

Было уже поздно. Мы выпили пива, наелись до отвала сухой жареной крольчатины, и вся кровь отхлынула от головы к желудку — не лучшее состояние для визитов. Но старуха настаивала на немедленной встрече, умоляя и упрашивая на все лады. У меня дома тоже есть бабушка, и мне стало совестно мучить пожилого человека посреди ночи. Пришлось принять душ и ехать.

Всю дорогу до дома преподавателя я клевал носом. Он жил в небольшом уездном городке. В его бетонной многоэтажке было темно, лишь у входа на лестницу горела одинокая тусклая лампочка, отчего всё казалось каким-то зловещим. Добавьте к этому унылый ночной городок и странный свет этой лампочки, и я вдруг забеспокоился: а что, если, войдя внутрь, я попаду в ловушку, и старуха с преподавателем просто-напросто прикончат меня?

Если предположить, что они что-то замышляют, а мои предыдущие слова заставили их думать, будто я раскрыл их тайну, то вполне возможно, что их искажённый образ жизни толкнёт их на крайние меры — избавиться от меня, чтобы не оставлять хвостов.

Поэтому я попросил однокашника подождать меня снаружи, а сам, включив телефон, в одиночку поднялся наверх.

Позже выяснилось, что это решение было удачным. Не потому, что мои догадки подтвердились, а потому, что мой приход в одиночку развеял их опасения. Если бы я действительно что-то знал, то наверняка пришёл бы один. Ведь то, что они собирались мне рассказать, определённо не предназначалось для чужих ушей.

Старуху я видел впервые. Она оказалась совсем не такой, как я себе представлял: крепко сбитая, с большими ногами и мутными глазами. Она курила местный самосад, который был похлеще сигарет Толстяка. Признаться, этот табак меня ошарашил — первые несколько минут у меня раскалывалась голова.

Первое впечатление: в отличие от умоляющего тона в телефоне, эта бабка была тёртым калачом. Я не взял предложенную сигарету. В таких вещах я теперь очень осторожен. Раньше я мог из вежливости или любопытства взять сигарету и закурить, но часто попадал впросак. Окружающие, конечно, считали это забавным, но по сути я просто выставлял себя на посмешище. Позже я понял: Молодой Господин Третий мог позволить себе дурачиться, потому что за его спиной стоял Господин Третий. Моё присутствие располагало к себе людей, но эта симпатия не была главным. Главным был Третий дядя, который внушал им чувство надёжности и уверенности. В нашем обществе в первую очередь ценят именно это, а уже потом — чувство юмора и обаяние. Мне потребовалось много времени, чтобы избавиться от этой привычки.

После пары минут светской беседы старуха извинилась передо мной и принялась ругать своего сына. Я понимал, что ругать его особо не за что, просто ей нужен был повод, чтобы начать разговор. И действительно, бросив пару ругательств, старуха спросила меня на смеси местного диалекта и ломаного мандарина:

— Господин Босс, а чем вы занимаетесь?

На самом деле, я был под большим давлением, потому что понятия не имел, в чём там загвоздка с костями. Я боялся, что она спросит в лоб, но её хитроумные расспросы давали мне пространство для манёвра. Поразмыслив, я ответил:

— Я занимаюсь фэншуй.

Рука старухи дрогнула. Она бросила на преподавателя свирепый взгляд и сказала мне:

— Я так и знала.

Я воспользовался моментом и спросил:

— Бабушка, если вы знали, почему же сразу не приняли меры?..

Я намеренно не договорил. Старуха тут же разразилась проклятиями в адрес сына. Она говорила на местном диалекте, но я разобрал общий смысл: «Это всё он! Я же говорила, нельзя там хоронить, нельзя! А он не слушал. Пожалел паршивых денег. Ублюдок! Ещё при первом переносе тот мастер фэншуй сказал, что будут проблемы, а он всё равно не послушал. Ещё и вякнул что-то про суеверия».

Преподаватель сидел с каменным лицом, понурив голову и молча снося брань. А я, слушая её, начал кое-что понимать.

«Первый перенос»… Значит, нынешний был уже вторым. Проблемы начались ещё тогда.

Старуха всё не унималась. Я попытался её успокоить, но она только расплакалась.

— Что же теперь делать? Мастер, вы должны помочь! — причитала она, продолжая сквозь слёзы поносить сына.

Возможно, я описал всё слишком скомкано. На самом деле, они жили в однокомнатной квартире на теневой стороне, старой, с ремонтом в стиле восьмидесятых, когда стены оклеивали газетами. Это было жилище старухи. История преподавателя была проста. До поступления в университет он работал учителем в уездной начальной школе. После окончания университета он вернулся преподавать в уезд, параллельно готовился и поступил в аспирантуру. Окончив её, он переехал в город и остался работать в университете.

Так что у преподавателя было своё жильё в городе. Здесь, у матери, он остался потому, что после переноса могилы её душевное состояние стало нестабильным.

Они вдвоём жили в этой крохотной, тёмной квартирке. Мне доводилось бывать в похожих местах; в те годы даже однокомнатная квартира считалась неплохим вариантом. И сегодня в Шанхае и других городах сохранилось немало такого жилья, и живут в таких квартирах далеко не по двое.

Гнетущая атмосфера давила ещё сильнее. Но они, казалось, совсем этого не замечали, из чего можно было заключить, что обстановка в этой семье и в обычное время была, мягко говоря, нездоровой.

Проблема была в том, что останки его сестры стояли на книжной полке в тесной спальне. Думаю, любой человек с малейшей тягой к чистоте счёл бы такую обстановку чудовищной.

Я как раз обдумывал, что сказать дальше, как вдруг преподаватель без всякого предупреждения опрокинул стол. Пепел полетел мне прямо в лицо. А он бросился в комнату, схватил коробку с останками и выбежал вон.