Жирный, но не приторный

Уже стемнело. В пробивающемся сквозь окно лунном свете Ли Цу взглянул на Толстяка на соседней койке и потерял дар речи.

Толстяк, словно почувствовав на себе взгляд, отложил свиную рульку и спросил:

— Чего уставился на своего папашу Толстяка?

— А как ты узнал, что я смотрю, если сам на меня не смотрел? — Освоившись, Ли Цу уже не испытывал прежнего страха перед Толстяком. Теперь они вместе лежали в частной клинике, и дни их проходили за болтовнёй да едой. Причём Толстяк умудрялся делать и то и другое одновременно.

— Хм, — Толстяк смерил его презрительным взглядом, похлопал по голому животу и изрёк: — От живота папаши свет отражается!

Ли Цу выругался:

— Ещё бы, ты же каждый раз вытираешь жир о свой живот!

— Чушь! — не остался в долгу Толстяк. — А из-за кого, по-твоему, я без одеяла остался?

— Ты без одеяла, потому что постоянно его пачкаешь, ясно?

— Пацан, давай начистоту. Да, я вытирал жир об одеяло, но я хоть себя в руках держу, а? В твоём-то возрасте пушка сама стреляет. Погоди, в старости тебе это аукнется!

Ли Цу сразу сник. Они находились в маленькой деревушке в уезде Байинь провинции Ганьсу. Тогда у них не было ни гроша в кармане, хоть иди побираться. Толстяк уже приготовился вылепить из Ли Цу образ безродного, но несгибаемого духом сироты-калеки, чтобы заработать им стартовый капитал. Он до сих пор помнил пламенную речь Толстяка:

— Товарищ, погляди на нас. Мы без гроша, развалюха наша сломалась, а в карманах только сухие пайки. Нам даже на еду не хватает! Поэтому мы решили — будешь выступать на улице!

Ли Цу оглядел себя, растерянно моргая:

— Представление с морскими львами?

— С твоей-то фигурой ты потянешь разве что на рыбу-саблю, — ответил Толстяк. — Я хочу, чтобы ты сыграл самого себя. Быстрее, люди идут! Ложись на землю. Цзюнь-гэ, дай-ка сюда грязную шапку Сюсю. Товарищ, поужинаем мы сегодня мясом или нет — всё зависит от твоего актёрского таланта!

— Твою мать, ты заставляешь меня побираться!

— Ну что ты так, нищие и то больше тебя зарабатывают. Ты в лучшем случае будешь вызывать умиление.

Тут Сюсю не выдержала:

— Эй, ты не мог бы просто одолжить у кого-нибудь телефон?

Толстяк вскинул бровь:

— Точно! Совсем забыл про свою секретаршу!

Заметив прохожего, Толстяк без лишних слов подтащил его к себе. Мужчина, никогда не видевший столь свирепой физиономии, тут же обмяк от страха. Особенно когда его взгляд упал на полумёртвого Ли Цу и измождённую Сюсю. Ли Цу подумал, что тот, должно быть, принял Толстяка и тибетца за бандитов-похитителей.

— Уважаемый, мы, четыре сестры, прибыли в ваши благословенные края, да только остались без гроша. Выступаем здесь за подаяние, так что просим вас проявить щедрость. Коли есть деньги — поддержите монеткой, а коли нет... Тьфу, что я несу-то, слишком в роль вошёл. Эй, телефон доставай! — Толстяк зыркнул глазами, и прохожий чуть в штаны не наложил.

— Папаша, пощадите! У меня старики дома, дети малые... — Видя состояние этого человека, Ли Цу не знал, смеяться ему или плакать.

Толстяк на мгновение опешил, а потом взял лицо мужчины в ладони и принялся разглядывать:

— Эй, я что, так похож на злодея? Разве я не вылитый бодхисаттва с добрейшим ликом? Я всего лишь прошу одолжить телефон, к чему столько трепотни!

— Алло, Ванцай? Это твой папаша Толстяк. Срочно переведи мне несколько сотен тысяч. Я тут наткнулся на жирную гробницу, нужны цзя лама, а без хороших денег крупные фигуры не придут!

— М-м, а, это я с голодухи заговорился, неясно выразился. Внебрачный сын твоего Сяо Сань-е у меня. Молодой господин — неженка, требует такси до Пекина...

— Ладно, ладно, папаша, хватит. Ещё немного, и у Сяо Сань-е уже правнуки появятся. Диктуйте номер карты!

Когда деньги поступили, Толстяк и не думал сдвигаться с места. Хо Сюсю сходила в Почтовый банк, сняла наличные, и они тут же выкупили деревенскую клинику, чтобы лечить Толстяка и Ли Цу. Сюсю оказалась неплохим лекарем, и раны Толстяка заживали с каждым днём. Ли Цу хоть и был в тяжёлом состоянии, но молодость брала своё, и он тоже шёл на поправку. Последние дни, чтобы восстановить силы, они налегали на свиные рульки и рёбрышки. Толстяк вдобавок постоянно заказывал почки и бараньи яички, уверяя, что это для мужской силы. Из-за этого Ли Цу, который ел всё это вместе с ним, краснел до ушей, и по ночам у него, разумеется, случались «осечки». Сюсю злилась, что они постоянно пачкают одеяла, и, поскольку было нехолодно, просто перестала их выдавать. Так они и проводили дни: в больничных пижамах, лёжа на койках, то переругиваясь, то угадывая, с какими хворями приходят пациенты. Иногда Толстяку становилось скучно, он садился у входа и с важным видом щупал пульс, после чего непременно заявлял какому-нибудь мужчине, что у того гинекологическое заболевание, чем чуть не доводил Ли Цу до смерти от смеха.

На задернутой белой занавеске отразился изящный женский силуэт. Оба тут же замолчали и улеглись на кровати. Ли Цу почувствовал, что подошла Хо Сюсю — не потому, что услышал шаги, а потому, что парни его возраста особенно чутки к женским ароматам. Он услышал, как Хо Сюсю разбудила притворявшегося спящим Толстяка. Кажется, она снимала ему повязки. Толстяк не издал ни звука. Затем Ли Цу услышал его слова:

— Почти всё. Нам пора идти.

— Идти? Куда? Что стар, что млад — все ранены. Куда ты в таком состоянии собрался?

— Куда? Да куда угодно! — ответил Толстяк. — В мире расхитителей гробниц я не последняя фигура. За всю свою жизнь меня только предавали, но я никогда не подводил братьев. А сейчас мой брат в беде, как я могу тут прохлаждаться и обжираться?!

— Но ведь никто не просил тебя делать что-то для него, верно?

— Но папаша хочет.

— Сил моих на тебя нет! Допустим, твои раны почти зажили, а этот малец? Его телесные раны тоже затягиваются, но то, что с головой... это...

— А чего бояться? Просто бросим его здесь. С его-то данными он, побираясь, до самого Пекина дойдёт и миллионером станет!

— Эй, что ты такое говоришь! — Ли Цу перестал притворяться спящим. — Бросить меня здесь? Да как вы смеете?!

— Вы что, хотите выжать из меня всё и выбросить? Я вам информацию дал, а вы меня теперь кинуть вздумали? И не мечтайте! Вернуться сейчас в Пекин — для меня всё равно что умереть. Скоро вступительные экзамены, а я ни к чему не готовился. Вы моей смерти хотите!

— И что с того? В своё время, когда папаша сдавал экзамены, я мечтал стать героем, набравшим ноль баллов. Но, увы, папаша слишком умён! Все эти дурацкие задачки решал с полпинка. Ректоры Цинхуа и Бэйда в ногах у меня валялись, плакали, умоляли к ним поступить. Я от них отбиться не мог. Так что если ты завалишь экзамен, ещё спасибо мне скажешь!

— Тьфу! Говорю тебе, если посмеешь меня бросить, я... я...

— И что ты сделаешь?

— Я умру у тебя на глазах!

— Ладно, твоя взяла. Слёзы, истерики, угрозы повеситься — ты в совершенстве овладел великим искусством, которое китайские женщины оттачивали тысячелетиями, и даже стремишься его приумножить. Парень, будущее родины в наших руках, и в ваших тоже, но в конечном счёте — в ваших! Ты, чёрт возьми, цветок нации, так веди себя хоть немного оптимистичнее?!

— Хватит трепаться! Я от вас не отстану!

Толстяк и Хо Сюсю переглянулись. Похоже, они и впрямь не знали, как совладать с подростком в переходном возрасте. Их планы зашли в тупик, пока...

В этот момент Ван Мэн произнёс фразу, от которой все замолчали:

— Я хочу присоединиться к вам.

Толстяк спросил:

— А ты разве не был всегда с нами?

— Три года назад — нет... — ответил Ван Мэн.

— В смысле?

— Моё родовое имя — Ван Мань...

Услышав это, Тибетец в синем халате тут же выхватил свой нож.

Толстяк спросил:

— Ты пришёл сдаться или господин послал тебя передать весточку?

— Я надеюсь, вы поможете мне найти мою сестру. Она там... куда вы собираетесь.

Все взгляды устремились на Толстяка, ведь только он знал, куда они направляются.

— Что вы все уставились на своего папашу, жирного, но не приторного? Эй, откуда ты знаешь, что я собрался вскрыть гробницу царя Му из династии Чжоу?