Хитроумная поимка лун-вана

Найти место, где была погребена та самка, оказалось не так-то просто — я сжёг там всё до неузнаваемости. Собрав несколько угольков и нарубив уцелевших от огня веток, я развёл вокруг нас два костра.

Сухой травы, как прежде, уже не было, поэтому пламя получилось не таким мощным, но, по крайней мере, вокруг стало гораздо светлее. Только теперь я разглядел, что Чэ Цзун ранен куда серьёзнее меня. Он практически не мог двигаться.

Он не зря велел мне уходить одному — своё состояние он оценил абсолютно трезво.

Я продолжил раскопки, камень за камнем разбирая завал. Наконец, когда я уже готов был свалиться от усталости, показалась шкура матки лунчжи. Я дважды ткнул её ножом и, убедившись, что она мертва насквозь, а тело уже окоченело, отбросил оставшиеся камни и выволок тушу наружу.

Я швырнул труп к ногам Чэ Цзуна. От запаха гари и дыма он так зашёлся кашлем, что его всего скрючило, и из раны на лице брызнула тонкая струйка крови.

Матка лунчжи была крупной. Вообще, многие животные из-за своей позы и манеры передвигаться кажутся меньше, чем они есть, что приводит к неверным оценкам. К примеру, многие люди и не подозревают, что собака, встав на задние лапы, окажется выше них. Тело матки во многих местах обуглилось дотла, но это не мешало моему замыслу.

— Какие у этих тварей супружеские отношения? — спросил я у Чэ Цзуна, отрубая обгоревшие куски от туши.

— Лун-ван неспособен к долгим переходам. Для длительных миграций ему необходима матка. Если она умирает, то и его конец близок. Но тварь эта крайне злобная и в предсмертной агонии способна погубить многих. Он может затаиться на одном месте на шесть-семь лет и сдохнуть с голоду, лишь когда сожрёт всё вокруг.

— То есть, чтобы сбежать, ему нужна жена, а на одном месте он царь и бог, — заключил я. — А они могут разводиться? Или, скажем, снова жениться после смерти жены, найти себе новую?

Чэ Цзун нахмурился: — Ты ведь не собираешься его соблазнять?

Я окинул взглядом собственное тело — до матки лунчжи мне было далеко. Вряд ли Лун-ван снизойдёт до меня. С этой мыслью я отрубил голову матки, затем вонзил кинжал ей в глотку, разрезал горло и принялся заталкивать внутрь угли из костра.

Я набил тушу раскалёнными углями до отказа. Животные определяют по температуре, живое перед ними существо или труп. Наполнив тело матки, я сорвал с Чэ Цзуна одежду, намотал её на ветку, а сверху насадил отрубленную голову.

— Да что ты задумал? — Чэ Цзун был в полном недоумении. Сяо Мань Гэ тоже смотрел на меня с растерянным видом. Я протянул руку, чтобы погладить его, но тот не дался. — Ты пытаешься сделать вид, будто матка ещё жива? Он наверняка за нами наблюдает, у тебя ничего не выйдет — ты же сам отрубил ей голову.

— Ты это знаешь, потому что знаком с повадками этих тварей, но он-то не знает, насколько хорошо ты их изучил, — сказал я. — Главное отличие звериного ума от человеческого в том, что их подозрительность однослойна, а моё мышление — многослойно. Раз они умнее обычных животных, то должны понять мой первый замысел. Но вот до второго, Чэ Цзун, даже ты не додумался.

— Не пытайся угадать мой план, просто делай, что я говорю, — отрезал я, понимая, что мои намерения куда сложнее, чем кажется Чэ Цзуну, и объяснять всё равно бесполезно.

Чэ Цзун окончательно перестал понимать, что я делаю, и больше не высказывал своего мнения, а просто закрыл глаза и принялся отдыхать. Я вырыл три ловушки рядом с тушей матки, а затем ещё полчаса копал то тут, то там, после чего остановился и обратился к Чэ Цзуну:

— Говорят, кусачие собаки не лают. Можешь заставить Сяо Мань Гэ подать голос пару раз? — спросил я и, взяв телефон Чэ Цзуна, включил диктофон.

Чэ Цзун сжал шею Сяо Мань Гэ и надавил в одном месте. Пёс тут же громко взвизгнул и отскочил. — У него там старая рана, осколок остался. Больно, когда трогаешь.

Я записал это и сказал ему: — Оставайся здесь с Сяо Мань Гэ. А я возьму запись и прикончу ту тварь.

Теперь, с диктофоном и обезглавленным трупом матки лунчжи, я был готов разыграть свой хитроумный спектакль.

Моя подколка явно пришлась Чэ Цзуну не по душе. Я же оставил попытки подружиться с Сяо Мань Гэ, нашёл поляну, водрузил в центре ветку с головой матки и принялся расставлять вокруг ловушки из веток и угольной пыли.

Лун-ван поймёт, что здесь западня. Я так долго копал — его подозрительная натура не позволит ему приблизиться. У него отменное терпение, он будет ждать, пока не иссякнет наше. Таким образом, я создал вокруг Чэ Цзуна защитный круг. Даже если Лун-ван всё же сунется сюда, ловушек хватит, чтобы он увяз. А учитывая присутствие Сяо Мань Гэ, можно быть на девяносто процентов уверенным, что эта трусливая тварь не полезет напролом.

На вершине холма я принялся потрошить обезглавленный труп. Выгреб обугленные внутренности, растолок богатую жиром золу и начал втирать её в землю, выводя очень сложный узор.

Я в одиночестве уселся среди камней, плотно укутавшись, чтобы не оставить ни одного открытого участка кожи. Все доступные места я вымазал жирной сажей. Животный жир очень плотный, он создаст на мне защитную плёнку, и простое касание пламени не убьёт меня.

Моя зажигалка была ветрозащитной. Я сжимал её в одной руке, а тесак воткнул в землю перед собой. Чтобы скоротать время, я возился с телефоном.

Кровь уже запеклась комьями, а опалённая углями плоть издавала странный запах — аромат корейского барбекю. Похоже, эту матку лунчжи можно было есть, и, скорее всего, она была довольно вкусной.

Десять минут спустя на камнях в шести-семи метрах передо мной появилось чёрное животное, немного крупнее лисиц, которых мы видели раньше.

«Быстро же ты», — подумал я. В лунном свете шерсть этого лун-вана отливала синевой. Он сидел на камне по-человечески и смотрел на меня.

Я издал громкий рёв, чтобы продемонстрировать свою силу.

Он невозмутимо взирал на меня, словно мой крик не имел к нему никакого отношения.

В рукопашной схватке с такой тварью у меня не было ни единого шанса. Победить можно было только чистым расчётом.

Животные убивают с поразительной эффективностью. Чтобы допрыгнуть до меня с шести-семи метров, ему понадобится от силы секунда. Ещё три уйдёт на мои попытки увернуться. Иными словами, через четыре секунды он вцепится в меня. А не нападал он лишь из-за своей осторожности.

Рёв на него явно не подействовал. Я чиркнул зажигалкой и бросил её в кучу жира перед собой. Температура воспламенения животного жира — около четырёхсот градусов, а моя ветрозащитная зажигалка выдавала тысячу четыреста. Вспыхнуло мгновенно.

Пламя тут же побежало по начертанному мной узору, стремительно создавая вокруг меня огненный барьер. Лун-ван сразу понял, что попался.

Одно прикосновение к такому огню — верный ожог. Ни одно животное, в отличие от человека, не способно броситься прямо в пламя. Лун-ван тут же метнулся туда, где огонь ещё не разгорелся.

Температура горения животного жира достигает восьмисот градусов, и это было настоящее, ревущее пламя.

Я мысленно вёл обратный отсчёт: четыре, три, два… В последнюю секунду я швырнул телефон. Он приземлился прямо перед лун-ваном, на пути его отступления. Зазвонил будильник.

Из динамика раздался визг Сяо Мань Гэ. В ужасе Лун-ван отпрянул назад. Огненный круг сомкнулся, намертво заперев его внутри.

Осторожно, чтобы самому не коснуться огня, я наблюдал, как Лун-ван в панике метался внутри кольца, не решаясь прорваться наружу.

Две минуты спустя он наконец выбрал место, где пламя было не таким яростным, и рванулся вперёд. Его шерсть вспыхнула искрами, он покатился по камням и, вскочив на лапы, увидел перед собой разинутую пасть Сяо Мань Гэ, которого я призвал громким криком.

Звонкий хруст ломающихся костей прозвучал прекраснее любой музыки на свете.