Он — лишь дитя, совсем как Сяо Мо.

Прошло пять лет.

Обитель Эфирного Безмолвия.

Едва забрезжил рассвет, юная дева медленно открыла глаза. Ей исполнилось шестнадцать — от прежнего ребенка не осталось и следа. Ее фигура расцвела, и простая монашеская одежда лишь подчеркивала изящество мягких изгибов. Кожа ее, нежная, словно свежевыпавший снег, светилась едва уловимым румянцем, напоминая теплый нефрит, озаренный цветением весенних персиков. Тонкие брови, изогнутые подобно молодому месяцу, придавали лицу природную одухотворенность, не нуждавшуюся в красках.

Но более всего поражали ее глаза — глубокие, как осенние воды. Иссиня-черные зрачки походили на капли туши, а белки были чисты, словно горные ключи. В ее взгляде сквозила девичья невинность, переплетенная с незримой, едва ощутимой нежностью. Однако мало кто осмеливался смотреть ей прямо в глаза — люди боялись, что она увидит их сокровенные помыслы.

Поднявшись с постели, девушка облачилась в рясу и после омовения направилась в главный зал на утреннюю службу. Будучи первой женщиной в мире, вставшей на путь изучения Дхармы, она жила в отдаленном покое, чтобы избежать праздных толков.

Она шла по лесной тропе легкой, летящей походкой. В каждом ее движении чувствовалась естественная чистота, подобная первому бутону лотоса в утренней росе — светлая, ясная, не тронутая мирской суетой. Эта тропа у подножия горы была исхожена ею бесчисленное множество раз; каждое дерево и каждая травинка стали ей родными.

Когда дева вошла в величественный зал Обители Эфирного Безмолвия, большинство монахов уже были в сборе. На возвышении, сидел старец с прямой, словно копье, спиной. То был Сюйцзин, Настоятель Обители.

Девушка неспешно прошла через зал. Монахи давно привыкли к присутствию своей младшей сестры по вере. Она опустилась на молитвенную подушку позади Настоятеля — как единственная ученица главы монастыря, она занимала почетное место впереди всех братьев, уступая лишь своему учителю.

— Раз все в сборе, начнем утреннюю службу, — негромко произнес Сюйцзин.

— Да, Настоятель, — хором отозвались монахи.

Раздался троекратный удар колокола. Монахи закрыли глаза, и над Обителью Эфирного Безмолвия поплыли тягучие звуки сутр.

Но хотя священные тексты читали все, лишь тело девушки окутало призрачное сияние Будды. Это свечение становилось всё гуще, пока божественная аура не облачила ее, словно золотая кашая. В небе над Обителью сгустился священный свет, поплыли золотые облака, а легкий ветерок, казалось, выметал из душ все суетные мысли.

Раньше песнопения монахов лишь изредка пробуждали отклик Дхармы, но с тех пор, как девушка приняла постриг и ушла в монашество, каждое ее слово порождало небесные знамения. То же случалось и в Граде Эфирного Безмолвия, когда она изгоняла демонов, благословляла новобрачных или провожала усопших в последний путь.

День за днем ее слава росла. Постепенно жители окрестных земель дали ей имя, ставшее общим — Святая Дева Чудесного Лотоса.

Незаметно пролетел час. Снова трижды пробил колокол, и гул голосов в зале затих. Монахи открыли глаза, но дева перед ними продолжала читать каноны. Она погрузилась в состояние глубокого просветления, забыв о собственном «я».

— Ступайте, — велел Сюйцзин.

Монахи сложили ладони в приветствии и один за другим покинули зал, чтобы открыть ворота паломникам и заняться повседневными делами.

Спустя время, за которое догорает палочка благовоний, дева медленно открыла глаза. Она взглянула на Сюйцзина своим чистым, лишенным скверны взором:

— Дедушка Настоятель, служба уже закончилась?

— Да, — кивнул Сюйцзин с доброй улыбкой. — Она завершилась еще четверть часа назад. Ты только что познала истину Дао.

— О-о... — понимающе кивнула девушка.

— Вансинь, ты обрела благодать Дхармы не только благодаря своему Сердцу Семи Отверстий, но и благодаря чистоте твоей души и годам усердного изучения писаний. — Сюйцзин смотрел на нее как на любимую ученицу и родную внучку одновременно. — За те шесть лет, что ты провела в монашестве, ты достигла Стадии Золотого Ядра. Твое понимание Дхармы превзошло достижения большинства последователей. Согласно уставу Обители Эфирного Безмолвия, адепт, обретший Золотое Ядро, должен спуститься с гор и провести десять лет в странствиях по миру смертных. Но прежде я хочу задать тебе один вопрос.

Вансинь склонила голову набок:

— Спрашивайте, дедушка Настоятель.

— Он прост, — улыбнулся старик. — Для кого-то Будда заключен в строках священных писаний. Для кого-то Будда — это бесконечный цикл спасения себя и других. А кто-то видит Будду в позолоченной статуе перед собой. Вансинь, ты изучила столько сутр... Скажи, кто же Будда в твоем сердце?

Девушка опустила голову, погрузившись в раздумья.

— Не спеши, — мягко произнес Сюйцзин. — Подумай хорошенько. Ответишь, когда придет время.

С этими словами он поднялся и неспешно вышел из зала, оставив Вансинь в одиночестве.

«Кто же мой Будда?»

Она подняла глаза на величественное изваяние. Идол безмолвно взирал на нее.

Прошел день. Второй. Третий.

Мимо нее проходили толпы паломников, и она слышала их чаяния и мольбы. В ее ушах бесконечным эхом отдавались звуки молитв. Вансинь сидела неподвижно, словно живая статуя, погруженная в созерцание своего внутреннего мира.

Поначалу прихожане удивлялись, видя мастера Вансинь столь долго коленопреклоненной перед алтарем, но со временем привыкли.

Она никогда прежде не задумывалась об этом. Все эти годы она лишь читала сутры, постигала Дхарму и неустанно совершенствовалась.

Десять дней... одиннадцать... двенадцать...

Постепенно окружающий мир начал исчезать. Она перестала слышать просьбы людей и гул голосов. Весь мир превратился в ослепительно белое полотно. И среди этой пустоты медленно проявился чей-то маленький силуэт.

Спустя месяц в один из дней колокола Обители Эфирного Безмолвия зазвонили сами собой, без участия человека. В небесах из золотого сияния распустились мириады лотосов, образовав над монастырем огромное сияющее озеро.

Сюйцзин вошел в главный зал и остановился перед девушкой. В тот же миг она открыла глаза. Золотой блеск в ее зрачках медленно угас, сменившись привычной чистотой.

— Нашла ли ты ответ? — спросил Настоятель.

— Да, — кивнула Вансинь. — Только что я узрела Будду в своем сердце.

— Вот как? — Сюйцзин прищурился. — И каков же Он?

— Он — лишь дитя. Совсем как Сяо Мо.