Глава 154.0

Бай Жусюэ ушла, ведя за собой бесчисленные легионы Четырех Морей.

После них на склонах гор остались лишь горы трупов.

Кун Шэн долго, очень долго парил в небесах над разоренной Сектой Небесной Волны. Он замер в вышине и не шелохнулся даже тогда, когда прибыли ученые-суньши из Академии Конфуцианства, чтобы собрать тела павших практиков. Никто не знал, о чем грезит их Глава, и никто не осмеливался нарушить его покой.

Спустя долгое время к нему приблизился Ци Даомин, Верховный наставник Академии. Шаг за шагом он шел по пустоте, пока не замер по правую руку от Кун Шэна.

— Собрание Союза Людей завершилось? — вздохнув, медленно спросил Кун Шэн.

На это последнее заседание Союза он не пошел, отправив вместо себя младшего брата по обучению.

— Завершилось, — кивнул Ци Даомин.

— И каков итог?

— А какой он может быть? — Ци Даомин спрятал руки в широкие рукава, взирая на вершины гор, багряные от пролитой крови. — Эти господа разделили всё, что только можно было разделить. Каждый причитал, что ему досталось слишком мало, хотя на деле у всех губы лоснятся от жира.

— Бай Жусюэ была права, — Кун Шэн обвел взглядом мир вокруг. — В этом мире люди пожирают людей. И среди людей, и среди оборотней-яо мало кто остался чист. А единственный, кто был по-настоящему чист... мертв.

Ци Даомин промолчал, понимая, о ком говорит брат.

— Что решили по поводу доброго имени Сяо Мо? — снова спросил Кун Шэн. — Какой тон изберут историки будущего, описывая его жизнь?

Ци Даомин покачал головой и горестно вздохнул:

— Практики Трех Высших Царств спорили до хрипоты. У каждой школы, у каждой фракции свой взгляд. Кто-то предлагал записать в летописях Мира Десяти Тысяч Законов чистую правду: что Сяо Мо совершил, то и оставить потомкам. Другие же кричали, что он предал свой род, пойдя против людей ради яо, и что он отдал Сердце Мудреца, чтобы помочь драконам пережить Небесное Бедствие, из-за чего косвенно погиб Даос Тяньцюн. Но пуще всего их злит то, что из-за него пали оковы, сдерживавшие удачу рода драконов. Это создало великую угрозу для человечества. Они настаивают: Сяо Мо — предатель.

— Скажи сразу, каков приговор? — в старческих глазах Кун Шэна читалась безмерная усталость.

— В итоге мастера Царства Вознесения и Стадии Бессмертного провели общее голосование. Было решено вычеркнуть имя Сяо Мо из хроник Мира Десяти Тысяч Законов, — бесстрастно произнес Ци Даомин. — Как и того человека, что жил двенадцать тысяч лет назад. Пройдет пара тысячелетий, и мир забудет, что он когда-либо существовал.

— Я ожидал этого, — Кун Шэн не выказал удивления. — А что с его трудом, «Трактатом о Единстве Познания и Деяния»?

— Что касается Трактата... это Дао, созданное им лично. Его путь затрагивает интересы слишком многих, особенно в нашей Академии. «Трактат о Единстве Познания и Деяния» заставил многих старых книжников усомниться в своих убеждениях, у некоторых даже Сердце Дао дало трещину. Многие требовали запереть книгу на третьем ярусе Книгохранилища Академии, сделав её запретной для изучения. Но, следуя твоей воле, я подавил эти протесты. В конце концов, все согласились включить его работу в список Конфуцианских канонов. Любой ученый-суньши в мире волен читать её. Вот только... имени Сяо Мо на обложке не будет.

Кун Шэн печально покачал головой:

— Докатившись до такого, я признаю: я плохой Глава Академии. Мне стыдно перед памятью нашего наставника.

— Не говори так, брат. Ты сделал всё, что мог. В этом мире никто не может достичь истинного освобождения, если только не шагнет в легендарные два высших состояния. Брат, меня беспокоит другое: если Четыре Моря узнают о решении Союза Людей... Если Владычица Северного моря узнает, что имя её возлюбленного предано забвению в Мире Десяти Тысяч Законов, не станет ли она...

— Успокойся, не станет, — Кун Шэн прервал его, глядя в сторону Северного моря. Он знал, о чем хочет предупредить Ци Даомин. — Гнев рождается там, где есть привязанность. В тот миг, когда он ушел, Владычица Северного моря утратила всякую связь с нашим родом. Ей на нас плевать. Более того, она, вероятно, считает, что наш мир попросту недостоин носить его имя.

***

Бай Жусюэ вернулась в Драконью столицу Северного моря.

С момента официального окончания Войны Людей и Демонов прошло три года. С того дня, как погиб Сяо Мо — тринадцать лет.

Тринадцать лет назад, в день его смерти, Бай Жусюэ долго сидела на коленях, не в силах подняться. Но в конце концов она подобрала подвеску Инь-Ян, которую положила перед ней Хэ Ее, и вернулась на север.

Первым делом она повела свои легионы на Западное, Южное и Восточное моря. Те представители Морского народа, что присягали ей на верность, получали право на жизнь. Те же, кто сопротивлялся, находили лишь смерть. Лишь Король Восточного моря тянул до последнего и сдался, только когда его едва не забили до смерти. Остальные правители оказались куда сговорчивее.

Меньше чем за год Бай Жусюэ стала единой Владычицей Четырех Морей.

Утвердив свою власть, она заставила подданных искать способы воссоединения рассеянной души. Сама же неустанно тренировала воинов-яо, укрепляла мощь морей и оттачивала собственное мастерство. Когда её ступень совершенствования окончательно стабилизировалась, она во главе армии сокрушила защитный барьер Секты Небесной Волны и стерла её с лица земли.

Прошли годы, но ни один морской демон так и не нашел способа вернуть душу из небытия. Да и как это было возможно? Многие военачальники не понимали, чего ищет их Сын Неба. Если душа развеялась — она исчезла навсегда, вернувшись в круговорот энергии между небом и землей. История не знала случаев, чтобы кто-то смог собрать осколки разбитого духа. Но, страшась гнева Владычицы, они безмолвно исполняли приказы.

— Малышка Цин, я покину Северное море на некоторое время.

На седьмой день после падения Секты Небесной Волны, уладив все дела, Бай Жусюэ передала бразды правления сестре.

— Теперь Четыре Моря под твоим началом. Если кто-то в других морях посмеет поднять голову — казни без раздумий. Пока я жива, никто не посмеет причинить тебе вред.

Слушая сестру, Малышка Цин лишь низко опустила голову, храня молчание. Видя её печаль, Бай Жусюэ нежно погладила девушку по волосам. Она знала, что все эти тринадцать лет Цин жила в коконе из самобичевания и раскаяния.

— Малышка Цин... Прошлое осталось в прошлом. Я не виню тебя, и Сяо Мо тоже бы не винил. Мы оба хотели лишь того, чтобы ты была счастлива каждый день, — мягко улыбнулась Бай Жусюэ.

— Но сестра... — Цин вскинула глаза. — А как же ты? Брат Сяо тоже не хотел бы, чтобы ты каждый день...

— У нас всё иначе, — ласково прервала её Бай Жусюэ. — В твоем мире есть я, был Сяо Мо, есть Цяоцяо и множество друзей. Но Малышка Цин... В моем мире был только он. И даже если его душа рассыпалась в прах, я буду искать её. Он говорил: «Для дракона сотня лет — лишь год жизни, для человека сотня лет — вся жизнь». Но какая разница? Его сотня лет принадлежала мне. И вся моя жизнь принадлежит только ему.