Глава 187.0

Голос Цзян Синь эхом разносился среди горных лесов.

Сяо Мо смотрел прямо ей в глаза, видя в них немую мольбу. Его губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но он так и не проронил ни слова.

В конце концов, он перехватил ее запястье, силой отцепил маленькую ладошку от края своей одежды и двинулся дальше. Однако не успел Сяо Мо сделать и пары шагов, как Цзян Синь снова вцепилась в его рукав.

Он вновь убрал ее руку, но девочка упрямо схватилась за него опять. В этом хрупком ребенке снова проявилась та невероятная настойчивость, что скрывалась за мягкой внешностью.

— Эх... — Сяо Мо уже сбился со счета, сколько раз за эту ночь он тяжело вздыхал. — А-Синь, отпусти.

Цзян Синь изо всех сил замотала головой.

— А-Синь, я говорю в последний раз: отпусти! — На этот раз голос Сяо Мо прозвучал сурово, почти переходя на крик.

Цзян Синь с трудом сглотнула. Ей было страшно, но она лишь крепче сжала пальцы на его одежде.

— Сяо Мо, ты обещал... обещал, что больше не бросишь меня, — собравшись с духом, прошептала она.

Услышав это, Сяо Мо обернулся. В его взгляде сквозил холод, пробирающий до самых костей. Несмотря на то что руки Цзян Синь дрожали, она не разжала пальцев.

— Цзян Синь, всё, что я говорил — ложь.

С этими словами Сяо Мо с силой оттолкнул ее руку. И когда девочка снова сделала шаг вперед, чтобы схватить его, в лунном свете перед ее лицом сверкнула холодная сталь Клинка, Поглощающего Дух.

Цзян Синь замерла как вкопанная. Прямо перед ее ногами на земле осталась глубокая борозда от удара меча.

— Сделаешь еще хоть шаг, и я сражу тебя!

Сяо Мо бросил на нее ледяной взгляд через плечо, и тяжелая жажда убийства, пропитанная Кровавой Скверной, навалилась на плечи девочки.

Отворотившись, Сяо Мо сделал шаг и бесследно исчез в ночной тени лесов.

Под холодным сиянием луны на горном склоне мальчик исчез, оставив девочку одну. Она стояла неподвижно, словно лишившись души. Прошло много времени, прежде чем она опустилась на корточки и протянула дрожащую руку, чтобы коснуться черты, прочерченной его мечом.

В то же самое время...

У ворот Обители Эфирного Безмолвия настоятель Сюйцзин и монах Умин смотрели сквозь деревья в сторону горного склона.

— Шишу... это... — Когда Сяо Мо ушел, Умин посмотрел на наставника, не решаясь продолжить.

— Умин, — спокойно произнес Сюйцзин. — Как ты думаешь, если бы Цзян Синь сделала этот шаг, обрушил бы Сяо Мо на нее свой клинок?

Умин промолчал.

— А как ты думаешь, если бы он действительно ударил, испугалась бы Цзян Синь?

Умин снова не нашел слов.

Сюйцзин покачал головой:

— Сяо Мо не стал бы рубить. И Цзян Синь знала, что, даже переступив черту, она осталась бы невредимой. Но почему же она не посмела двинуться? Потому что знала: сделай она этот шаг, и в будущем между ней и Сяо Мо не останется вообще никакой связи.

— И что же нам теперь делать, Шишу? — спросил Умин.

— Ничего. Пусть всё идет своим чередом, — Сюйцзин отвел взгляд и направился внутрь монастыря.

Умин бросил последний взгляд на девочку, затем на настоятеля, и с тихим вздохом последовал за ним в ворота.

В течение следующих двух дней паломники, поднимавшиеся в гору, чтобы вознести молитвы Будде, видели маленькую девочку, неподвижно сидящую на горной тропе. Ей было всё равно, палило ли летнее солнце или сковывал ночной холод. Она не ела и не пила, лишь обнимала свои колени и безучастно смотрела на след от меча на земле.

Добросердечные прихожане сообщали об этом в Обитель Эфирного Безмолвия, но Сюйцзин лишь с улыбкой кивал, давая понять, что знает о ситуации. Он ничего не предпринимал и даже просил людей не беспокоить ее.

На рассвете третьего дня, когда монахи собрались в главном зале, чтобы послушать наставления настоятеля по священным сутрам, девочка на склоне горы наконец поднялась. Она направилась вверх, к монастырю.

Она переступила порог обители и вошла в величественный зал. Сюйцзин прервал чтение. Все монахи обернулись к ней, расступаясь и освобождая путь. Цзян Синь подошла к настоятелю. Ее чистые глаза смотрели на доброго старика.

— Дедушка Настоятель... я... я хочу изучать Дхарму, — медленно произнесла она. Ее голос охрип от долгой жажды.

Настоятель ласково улыбнулся:

— Маленькая мирянка Цзян Синь, ты действительно всё обдумала?

— Да, — кивнула девочка.

— И для чего же ты хочешь постичь Дхарму? — мягко спросил он.

— Чтобы найти его, — искренне ответила она. — Раз Сяо Мо не хочет меня видеть, я буду усердно учиться и практиковать. А когда вырасту, я пойду и найду его...

Сказав это, она с беспокойством посмотрела на старика, боясь, что такая причина покажется ему недостойной.

— Так можно?

— Можно, — улыбнулся Сюйцзин. — Конечно можно, почему бы и нет?

Сюйцзин оперся о край молитвенного коврика и, пошатываясь, поднялся, напоминая обычного деревенского старика. В нем было невозможно узнать могущественного практика Царства Вознесения.

— Иди сюда, Цзян Синь. Сложи ладони и обратись к лику Будды.

— Дедушка Настоятель, мне нужно встать на колени?

Сюйцзин мягко ответил:

— Склоняться или нет — на то твоя воля.

Цзян Синь посмотрела на возвышающуюся над ней глиняную статую Будды и опустилась на колени. Сюйцзин кивнул и протянул руку к стоящему рядом монаху:

— Бритву.

Когда Сюйцзин взял бритву, все монахи в зале закрыли глаза и начали нараспев читать сутры. Атмосфера стала торжественной и священной.

— Первый удар: отринуть всё зло. Золотое лезвие срезает волосы, дарованные матерью, очищая тело от скверны мирской суеты.

Старые, но твердые пальцы Сюйцзина провели бритвой по голове девочки, и пряди волос посыпались на пол.

— Второй удар: обет творить лишь добро. Является лик монаха в круглых одеждах, и под сенью Владыки Дхармы становится одним учеником больше.

— Третий удар: клятва спасти все живые существа.

Удар за ударом, прядь за прядью. Над Обителью Эфирного Безмолвия начали сгущаться благодатные облака, и священный золотой свет озарил всё вокруг на десять ли. Пение сутр разносилось далеко за пределы стен, плывя над лесами, полями и городами. Монастырский колокол зазвучал сам собой, хотя к нему никто не прикасался.

Жители Града Эфирного Безмолвия подняли головы. В десяти ли от них, там, где сиял золотой свет над монастырем, в небесах проявился лик Будды, который, держа цветок в руке, милостиво взирал на мир. Старики вспоминали, что подобные чудеса случались лишь тогда, когда великий мастер Сюйцзин познал Дао.

Песнопения стихли. Звон колокола растаял вдали. Облака рассеялись, и золотой свет угас. Лучи восходящего солнца перешагнули порог храма, упав на плечи девочки, словно окутывая ее золотой рясой.

— Амитабха, — Сюйцзин сложил ладони. — Ученица девятьсот семьдесят пятого поколения Обители Эфирного Безмолвия... Мы возьмем иероглиф «Ван» — забвение. И возьмем твое имя «Синь» — сердце. Отныне твое имя в Дхарме — Вансинь.