Глава 95.0

Хотя площадь изначально использовалась для разных целей, одновременное проведение казни и праздника ‒ дело невиданное доселе.

Устраивать праздник на крови ‒ это удел демонов, и по этому можно судить, насколько прогнила нынешняя империя.

— Благодаря деятельности начальника столичной стражи графа Гавейна было поймано множество преступников. Мы собираемся сгруппировать тех, у кого похожие имена, и казнить их партиями, но также проведём сюрприз: по одному человеку из каждой группы получит особое помилование. Кому же будет даровано право решать судьбу преступников? Ожидайте.

— О-о-о!

Зрители зашумели, находя это забавным, от чего у меня побежали мурашки по коже.

— Что за...

Похоже, Реген был потрясён таким обращением с человеческими жизнями.

Я тихо, так, чтобы слышал только он, пробормотала:

— Это обнадёживает.

— Простите?

— Посмотри на подданных. Кричат только аристократы.

За исключением подставных лиц, большинство простолюдинов с безучастными лицами просто смотрели на эшафот.

— Молчание, не выражающее мнения, ‒ это согласие, но молчание без ликования ‒ это сопротивление. Простым людям не нравится эта казнь.

— Но разве не они только что славили императора?

— Не обязательно любить подручных абсолютного правителя только за то, что любишь его самого.

— Это значит...

Реген, словно что-то поняв, оглядел площадь. Он нашёл одну точку, куда, словно в воронку, стекались полные вражды взгляды простолюдинов.

В конце этих взглядов был черноволосый мужчина, стоящий с краю эшафота, ‒ Равал Гавейн.

— Вы создали негативное общественное мнение о графе Гавейне.

Что уж скрывать.

— Верно. Я немного помогла, чтобы он окончательно потерял то немногое расположение народа, которое у него было. Граф Гавейн, ослеплённый жаждой результатов, создал много невинно пострадавших. Многие из заключённых ‒ чьи-то добрые родственники и друзья.

Казнь, видимо, должна была начаться: показали людей, которых грубо выволакивали наверх. Я, до боли напрягая зрение, всматривалась.

— Моя сила ничтожна, я не могу их спасти, так что пусть хоть отомщу за них.

Для дочери императора, которой никогда не стать героем, это лучшее, что можно сделать.

Интересно, что думает обо мне, делающей так мало, имея титул принцессы, тот, кто был героем с рождения?

Мне любопытно, какими глазами смотрит на меня сейчас Реген, и в то же время страшно.

— Когда-нибудь вы станете спасительницей.

— ……

— Как стали ею для меня.

Эти слова стали большим утешением для моего чувства вины.

Маркиз Осборн, поставив на колени троих заключённых, объявил правила особого помилования.

— Первое помилование заключённого мы попросим даровать у Его Величества Императора, хозяина Магнароуд, обладателя всемогущего дара господства! В дальнейшем право помилования будет передаваться тем, на кого укажет Его Величество.

— Ого, Наш выбор? Забавно.

— Я польщён, что вам нравится. Тогда представлю заключённых. Слева направо: Робин, убийство. Локс, поджог. Ловина, кража.

Слушавший, подперев подбородок, со скучающим видом, император спросил:

— Ловина, что ты украла?

— Ле-лекарство... У меня больная сестра... Отец украл все мои сбережения и спустил в игорном доме...

Из толпы раздались вздохи и возгласы неодобрения.

Сочувствие к тяжёлой судьбе и осуждение Гавейна, арестовавшего подданного, не вникнув в обстоятельства, смешались в один гул, от которого закладывало уши.

Сама ситуация, когда убийство и кражу из-за нужды ставят на одну чашу весов, ненормальна.

Очевидно, что эта женщина по имени Ловина была намеренно подброшена маркизом Осборном. Причина...

— Помиловать Ловину.

— Ура-а-а! Да здравствует Его Величество Император!

Чтобы заставить простолюдинов славить императора.

Настоящий фарс. Мне пришлось слегка прикусить нижнюю губу, чтобы не вырвалась насмешка.

— Представлю следующих заключённых. Нэнсон, нападение. Нейла, нападение. Дело о взаимном нападении любовников.

— Мы не любовники... М-м-м!

Женщина попыталась возразить, но ей заткнули рот.

Женщина, чьи травмы были несопоставимо тяжелее, чем у мужчины, плакала и всхлипывала. Любому было ясно, что это не обоюдное, а одностороннее избиение.

Император передал право помилования.

— Берта, попробуйте-ка вы.

— Ой, Ваше Величество? Я?

Взгляды всех устремились на старшую госпожу графа Гавейна. Быть названной сразу после императора ‒ свидетельство особой милости.

Старшая госпожа вдоволь насладилась вниманием и взглядами, после чего посмотрела на двоих заключённых.

Женщина-заключённая, которой заткнули рот, смотрела на графиню умоляющим взглядом. Наблюдавшие за этим простолюдины тоже ждали с надеждой.

Старшая госпожа изобразила сочувственное выражение лица. Но объект его был необычен.

— Нэнсон примерно одного возраста с моим сыном, поэтому он мне как-то ближе. В конце концов, если уж он поднял руку, значит, на то была причина? Наверное, он и сам был удивлён. Как же, должно быть, болело его сердце в тот миг, когда его рука коснулась чужой щеки. Думаю, слишком жестоко казнить молодого человека с блестящим будущим всего лишь за нападение.

На приговор, противоречащий правовым чувствам, обрушился шквал неодобрительных возгласов.

Графиня испугалась и приуныла от такой реакции, но, увидев, что император смеётся, сочтя это забавным, перестала обращать на неё внимание.

После того, как очередь обошла несколько раз, кризис настал для меня.

— Нужно уделить внимание и победительнице турнира. Следующее право помилования Мы даруем принцессе Серебряной птице.

Мы с Регеном одновременно вздрогнули.

— Сана.

— Я знаю.

Чтобы поставить меня в неловкое положение, маркиз Осборн, несомненно, подготовит какую-то невероятную дилемму.

Троих заключённых вывели наверх. Ловушка, тщательно отобранная маркизом Осборном для меня, распахнула пасть.

— Базель, убийство. Вермон, убийство. Верак, убийство.

— …Выслушаю по одному.

Начиная слева, они выступили по очереди.

— Я невиновен, Ваше Высочество! Я свидетель, а не преступник!

— Э-это был просто несчастный случай. Я же так любил её!

— Я не собирался убивать. Правда не знал, что она умрёт.

Утопивший в реке соседа, который дал ему в долг. Систематически избивавший жену до смерти. Замучивший до смерти другого человека, считая это забавой.

Один другого стоил. И всё же мне выпала обязанность выбрать одного из этих и выпустить обратно в общество.

— Спрошу ещё кое-что.

Я указала на одного.

— Вермон, ты правда любил свою жену?

Заключённый по имени Вермон, решив, что это последняя возможность защищаться, засверкал глазами и взмолился:

— Конечно! Я любил её, как свою жизнь! Я сейчас каждую ночь провожу в слезах...

— Вот как? Тогда ты сможешь доказывать свою любовь к ней всю оставшуюся жизнь?

— Да, да! Я сделаю всё что угодно. Умоляю, помилуйте меня.

Я решила.

— Помиловать Вермона.

Как и следовало ожидать, за этим последовали неодобрительные возгласы простолюдинов.

— Опять эти любовные бредни!

— Несерьёзно...!

Кого бы я ни выбрала, реакция была бы такой же. Освобождённый от кандалов преступник взметнул кулак к небу.

— Отлично! Ах, благодарю! Благодарю, прекрасная принцесса...

— Вермон, я прослежу, сдержишь ли ты своё обещание.

— А?

— Ты же сказал, что докажешь свою любовь. Если ты действительно любишь свою жену, то должен последовать за ней. Разве не так?

— ...!

Вермон, поражённый, захлопал ртом. Я встала со своего места и, обращаясь к императору, попросила:

— Ваше Величество, разрешите мне лично забрать его жизнь, если до этого же часа через неделю Вермон не последует за своей женой.

— Ты хитришь, Роксана.

— Разве вам не забавно?

— Конечно, забавно, так что разрешаю.

— Благодарю Вас, Ваше Величество.

Неодобрительные возгласы, порицавшие меня за несерьёзную принцессу, твердящую о любви, тут же сменились ликованием.