10. Великое зло, пожирающее зло

По коридору главного дворца, вызывающе задрав подбородок, шагал черноволосый юноша.

Он нарочно надел тесную рубашку, чтобы подчеркнуть ширину грудной клетки, и жилет, густо расшитый драгоценными камнями, демонстрируя своё богатство и положение. Это был граф Равал Гавейн.

Его походка, когда он шёл на аудиенцию к Безумному Императору Акселиону, была исполнена особой уверенности. Потому что он только что блестяще выполнил императорский указ и теперь возвращался с докладом.

В преддверии Праздника Основания государства он велел хватать не только преступников, но и всех, кто хоть немного источал неблагонадёжные флюиды. Можно сказать, что уровень преступности в столице сейчас стремился к нулю.

К тому же он собрал множество сведений о столичных веяниях, способных удовлетворить любопытство императора.

Из опер, литературных произведений и картин, созданных простолюдинами, Равал собственноручно отобрал те, что могли бы соответствовать вкусу императора.

Император был известным коллекционером произведений искусства с безупречным эстетическим чутьём.

Если среди принесённых мужчиной вещей окажется хоть одно творение, которое приглянется императору, Равал непременно получит большую награду и укрепит свои позиции при дворе.

«Не могу же я вечно слыть выскочкой-провинциалом или гончей Арондикта. Я непременно должен отыскать произведение, которое придётся по вкусу императору, и добиться признания моего аристократического вкуса в свете».

Обуреваемый жаждой выдвинуться, мужчина постучал в дверь для аудиенции.

— А, граф Гавейн. Его Величество Император изволит отдыхать после полудня в опочивальне.

— Я подожду.

— Если вы настаиваете, пройдите сюда.

Седеющий церемониймейстер направился в приёмную. Его официальный тон сильно испортил настроение Равалу.

Церемониймейстер, который с другими аристократами бывал довольно любезен, в общении с Равалем словно снимал маску и вёл себя без малейшей душевности.

«Этот тоже меня презирает. Подумаешь, лакей, который только и делает, что вилки раскладывает на императорском столе».

Так или иначе, из ближайшего окружения императора никто не был Равалу по душе.

Старый маразматик церемониймейстер, который только и делает, что прислуживает императору, но корчит из себя влиятельную фигуру; маркиз Осборн, возомнивший себя художником, организуя извращённые казни; герцог Арондикт, который использует его, как собаку, для всякой грязной работы, а сам строит из себя праведника...

И самый неприятный из всех находился сейчас прямо перед ним.

— Эге-гей, граф Равал Гавейн.

— Сэр Доминик.

Доминик Мюзекаль, на губах которого вечно играла неприятная улыбка. Сегодня он снова испортил Равалу настроение.

Пока император отдыхал после полудня, Доминик вёл себя крайне небрежно. Он развалился, словно гость, посередине кушетки.

Закинув ногу на ногу, он беззаботно подбрасывал вверх яблоко и ловил его.

— Не присядешь?

— Присяду.

— Яблочка не хочешь? ...Ой-ой. Подумать только, даже поймать не можешь. Извиняюсь.

— …...

Потирая ушибленное плечо, Равал стерпел оскорбление.

«Это я тут посетитель, а он ‒ стоящий на посту! Что это за развязная манера и пренебрежительный тон?!»

Унизительное прозвище, которым в свете называли Равала, было "гончая Арондикта".

Наверное, поэтому Доминик, третий сын герцога Арондикта, с таким естественным видом относился к Равалу как к младшему, нет ‒ как к собаке.

Даже если отбросить его надменное поведение, сам факт существования Доминика раздражал Равала.

Высокое происхождение, красивая внешность, непревзойдённая военная мощь. Разве не таким должен быть мужчина, родившийся со всем этим и никогда не знавший нужды?

При виде Доминика Равал всякий раз погружался в жалость к себе. Потому что по сравнению с Домиником его собственная жизнь, полная преодоления всяческих невзгод и трудностей, достигнутая успеха вопреки всему, казалась ему такой трогательной и святой.

Ему нужно было лишь признать, что он просто завидует Доминику, но Равал был не из таких. А отрицаемая зависть и ревность обычно перерастают во враждебность.

«Подумаешь, тепличное растеньице, которому просто повезло с родителями. Когда-нибудь я непременно научу тебя, каково это ‒ проигрывать».

И тут ему в голову пришла приятная мысль.

«Интересно было бы посмотреть, как принцесса Серебряная птица, которой ты так жаждешь обладать, будет умолять меня прямо у тебя на глазах».

Принцесса Роксана, рыдающая у его ног, умоляющая жениться на ней.

И он, такой великодушный джентльмен, протягивающий ей руку помощи, хоть она и ужасно надоедлива и докучает ему.

И Доминик, который всё это наблюдает и трясётся от злости. Одна мысль об этом была упоительна.

— Граф Гавейн, у вас сейчас какое-то неприятное выражение лица. Меня так и подмывает вас прикончить, так что следите за собой.

— ……

Доминик всерьёз излучал убийственную ауру.

Равал, бурча про себя, что этот тип, как зверь, быстро всё чует, поправил позу и выражение лица.

Доминик широко раскрыл рот и с хрустом откусил кусок яблока.

Даже этот пустяк выглядел по-звериному дико и задел уязвлённое самолюбие Равала. Между ними завязался разговор.

— Граф, вы собираетесь ждать, пока Его Величество не проснётся?

— Да. Я должен его увидеть перед уходом.

— Кажется, он погрузился в глубокий сон?

— Вы намекаете, что мне лучше удалиться? Вы хотите, чтобы я не увиделся с Его Величеством?

— Вы ошибаетесь. Я говорю это, заботясь о вас.

— Заботясь? Вы обо мне?

— Ага. Мы же с вами в одинаковом положении ‒ нас обоих держат за собак. Так почему бы не посочувствовать друг другу?

— ……

С точки зрения Равала, это звучало лишь как изощрённая насмешка.

Нагло улыбающееся лицо и лицо, открыто излучающее враждебность, долго смотрели друг на друга.

Нарушило эту напряжённую конфронтацию двух мужчин лишь щёлканье открывшейся двери. Кто-то вышел из опочивальни.

Равал обрадовался, что ожидание закончилось раньше, чем он думал, но тут же его глаза округлились от удивления.

— Я п-пойду. Не провожайте.

Из императорской опочивальни, места, которое должно быть самым сокровенным, вышла подозрительная женщина, глубоко надвинув капюшон.

— Счастливого пути, мадам.

— Да…

Даже Доминик и церемониймейстер казались совершенно невозмутимыми. Это означало, что текущая ситуация была для них привычной и частой.

Только Равал всё никак не мог поверить в увиденное и только хлопал глазами.

«Кажется, та женщина была похожа на графиню Плавен...?»

Это была аристократка, известная своей красотой.

Хотя у неё было два сына одного с Равалом возраста, она выглядела гораздо моложе своих лет, и красота её расцвета всё ещё сияла.

Благодаря этому Равал и узнал её с первого взгляда.

Он не слышал, чтобы её муж, маркиз Плавен, умер. И всё же она посещает императорскую опочивальню?

Перед потрясённым мужчиной церемониймейстер протянул чашку чая.

Это запоздалое предложение чая содержало намёк: "Не используй свой рот для разговоров", то есть призыв замолчать.

— Ай-яй, и граф Гавейн это увидел. Это новое увлечение Его Величества, появившееся в последнее время.

— Увлечение...?

— Похоже, дары, которые верноподданные присылают от чистого сердца, пришлись Его Величеству по вкусу.

— ……

Не может быть, чтобы здравомыслящий подданный сам, по доброй воле, предложил свою жену. Должно быть, император, явно или неявно, потребовал этого первым.

У императора есть гарем, где он может наслаждаться множеством красавиц, и всё же он нарочно трогает замужних женщин, к тому же жён своих подданных. Причина такой извращённой и искривлённой натуры была очевидна.

Ему уже стало недостаточно просто собирать обычных красавиц, словно добычу. Только добавив жуткое чувство греха ‒ обладание женой подданного ‒ император, наконец, мог получить удовлетворение.

Доминик своим обычным нагловатым тоном сказал:

— Знаете графа Фарбелло, которого недавно понизили в должности? Это случилось потому, что он отказался доказать свою преданность. Примите к сведению.

Церемониймейстер также заботливо посоветовал:

— В опочивальне ещё есть дамы, так что отдых Его Величества, похоже, затянется... Что вы намерены делать?

Император редко ограничивался одной женщиной за раз.

— …Я, я удалюсь.

Равал покинул дворец с чувством, что затылок его горит.

При каждой тряске экипажа казалось, что мозг в черепной коробке тоже болтается.

По прибытии в особняк ему хотелось отдохнуть, но когда заканчивались внешние дела, его ждали домашние хлопоты.

В тот день его особняк был особенно шумным и оживлённым из-за торговцев предметами роскоши. Кто их пригласил, было очевидно.

— Ой, наш сыночек! Наконец-то пришёл!

Его встретил слащавый гнусавый голос.

Женщина с мелкими, аккуратными чертами лица была Берта Гавейн, мать Равала и старшая госпожа графского дома Гавейн.

— Вы опять созвали столько торговцев?

Берта тут же отреагировала с обидой.

— Я позвала их, потому что они нужны! Разве может старшая госпожа графского дома Гавейн носить старые, стёртые драгоценности? Если так, то наш сыночек и наш род выставят на посмешище, что тогда делать?

— Да-да. А Надия где?

— Заперлась у себя в комнате. И что за характер такой! Что ей опять не нравится?

Причина была ясна. Видимо, мать и младшая сестра опять повздорили из-за посещения бала в честь Праздника Основания государства.

Как и следовало ожидать, старшая госпожа, покосившись на сына, спросила:

— Сынооок... На этот раз на праздничном балу ты и маму сводишь во дворец посмотреть...?

Показывать в свете свою легкомысленную мать было только во вред, поэтому до сих пор Равал под разными предлогами откладывал и откладывал её посещение дворца.

Когда он запретил ей посещать банкет после "Рыцарских скачек", она перевернула вверх дном весь дом и разослала письма всем знакомым аристократкам, что её заперли, устроив скандал.

Если он и на этот раз запретит ей ехать на праздничный бал, она точно устроит что-то хуже.

— На бал в честь Праздника Основания государства я вам разрешу.

Равал нехотя проявил великодушие. Но его мать хотела большего.

— Тогда наш сыночек и маму будет сопровождать?

— А? Почему это я?

— Ну так у мамы же нет партнёра.

— А отец?

На это резонное возражение Берта снова обиделась.

— Идти с твоим отцом! Как ты можешь говорить такие ужасные вещи?

— …А разве это ужасные вещи?

— Ужасные! Это же первый выход мамы в свет! Не хочу я идти под ручку с твоим отцом, который кряхтит и лысеет. Дай маме пойти с её красивым сыночком.

— Мне уже пора жениться, не могу же я, взрослый сын, идти, уцепившись за мамину руку...

— А что такого в маминой руке? Сын навсегда остаётся маминым другом-мужчиной!

На этом софизмы не закончились.

— Это и для тебя, сынок, полезно! Говорят, в свете не одна барышня на тебя зарится? Нынешние девчонки такие коварные, а ты, наивный мой, наверняка и не отличишь их лисьих уловок.

— Мама...

— Угу-угу. Сынок, ты только на маму положись. Я и посмотрю, подходит ли тебе принцесса Серебряная птица в пару.