Мы были проклятием друг для друга.

149. Мы были проклятием друг для друга.

Когда я открыл глаза, то увидел вовсе не холодные пейзажи заснеженных гор.

— Ты проснулся, сынок?

Голос матери, герцогини Клэр, мягко коснулся моего слуха.

— Это уже пятый раз?

— М? Что ты сказал?

— Ничего, не бери в голову.

Ответив мыслеформе, что склонилась надо мной, я поднялся с места.

«Если бы здесь была Арин, она бы уже принялась читать нотации».

Подумав об этом, я огляделся, и пространство вокруг стало четко проступать в сознании.

— Это…

Маленький охотничий домик, срубленный из темного дерева.

Похоже, пока я был без сознания, меня перенесли сюда.

Впрочем, это логично.

Если бы меня оставили там, где я упал, я бы просто замерз насмерть.

— Апчхи!

Стоило мне об этом подумать, как я не сдержал чиха.

— Бр-р-р…!

Да твою ж мать.

Что за чертовщина, почему в этом домике так холодно?

Я перевел взгляд и мгновенно понял причину.

— Да ну, почему не выходит?

Мыслеформа матери копалась в моем рюкзаке, пытаясь разобраться с огнивом.

— Клайн обычно справлялся с этим в два счета.

Рядом с ней, скрестив ноги, сидел рыцарь смерти Рейвен и давал советы.

Все стало ясно.

Мыслеформа матери — нежить.

Она с самого рождения не знала, что такое холод.

«А с другой стороны…»

То, что мыслеформа не может разжечь огонь, еще можно понять.

Но Рейвен?

Рыцарь, участвовавший в экспедиции Беркеля, не может растопить камин?

Даже при том, что все инструменты для розжига лежат прямо перед ним?

— А вы, рыцарь, сами-то почему не разожгли?

Мыслеформа матери, видимо, подумала о том же, и, прищурившись, бросила в его сторону колкость.

— К-кхм!

Смотрите-ка, замялся, потому что сказать нечего.

— В-все вопросы, связанные с готовкой, всегда брал на себя Родрик…

— ……

— ………

Мелкие, донельзя банальные подробности из жизни героев, что когда-то меня низвергли.

У меня просто нет слов.

Этот Родрик был рыцарем или нянькой?

«Дожить бы до таких времен…»

Рыцарь «Красной телеги», отвечавший за провизию в экспедиции.

Однако его преемник, Дюнкель, в полевых условиях — полный ноль.

С другой стороны, рыцари ордена Красного ворона, что охраняют Великую стену, — мастера выживания и самообеспечения.

Даже если их голыми бросить за пределы стены, через неделю они вернутся полностью экипированными.

«За двести лет все так изменилось».

Подумав об этом, я подошел к двум горе-мастерам, сражающимся с камином.

— Дайте-ка я.

— О!

Я выхватил огниво из рук матери и высек искру на трут.

Чик!

Раздув пламя, я перенес его в камин и подложил дрова.

И вскоре…

Вспых!

Ну вот, камин готов.

Всего две минуты — и дело сделано.

— Неужели вы не могли справиться с такой простой задачей, пока я валялся без чувств?

— Пф, я ведь никогда таким не занималась.

«Пф»? Взрослая женщина, а ведет себя как ребенок.

Глядя на надувшуюся мыслеформу, я принялся согревать окончательно окоченевшее тело.

— Фу-у…

От тепла камина по телу разлилось блаженное расслабление.

Хорошо еще, что я не замерз насмерть, но холод пробрал до костей.

— Прости, Клайн.

Погревшись некоторое время, Рейвен наконец нарушил молчание.

— Знаю, что слова сейчас ничего не изменят и звучат как жалкое оправдание, но…

— Да забей, ты что, до сих пор из-за этого убиваешься?

Я перебил его бормотание и постучал по его шлему.

— Не извиняйся. Мне самому неловко от того, что я так злился из-за пустяков.

— …

Я не до конца принял то, что он меня обманул.

И не был согласен со всем тем планом, который привел меня сюда.

Но…

— Беркель в битве двести лет назад заключил душу Архимонда в Нордвинт.

Чтобы привести мысли в порядок, я произнес это вслух.

— Он пронзил меня не святым мечом, а Нордвинтом.

Чувствуя на себе их взгляды, я продолжил:

— И они устроили все так, чтобы спустя двести лет моя душа, душа Архимонда, освободилась.

Они сделали так, чтобы я мог переродиться, сохранив память и силу.

И не кем-нибудь, а потомком самого Беркеля.

Они хотели использовать меня, перерожденного, как кинжал, что вонзится в империю и Священную церковь.

— Чтобы защитить меня до того самого дня, Беркель создал герцогство Райнланд.

— …

— Он провозгласил себя защитником Севера, чтобы никто не смел посягать на эти земли.

«Почему Райнланд всегда шел против порядка империи?»

Этот вопрос задавали многие, включая боковые ветви рода и даже членов семьи.

Среди всех дворян империи только на Севере титулы и право управления признавались без одобрения императора.

Райнланд был единственным родом, который до конца отказывался уступать право назначения на титулы.

— И двести лет империя давила на главную ветвь, пытаясь отобрать это право.

Другими словами, нужно было лишь сдаться.

Если бы они передали императору право назначать титулы, империя обещала несметные богатства и власть.

Как это сделали дворяне Полвайверна, захваченные Хеллианом.

Как это сделал Айласис под властью Эльфрана.

— И все эти двести лет они защищали меня.

Даже когда боковые ветви отбирали земли и права.

Даже когда сапоги имперских солдат топтали их гордость, а их самих называли падшими героями.

Причина, по которой они терпели все эти унижения и берегли род, заключалась в том, чтобы защитить такого злодея, как я.

— Вот так мы оказались связаны даже после смерти, Беркель.

Я вспомнил слова Беркеля из видения.

«Райнланд всегда должен быть сильнейшим рыцарем континента».

Эти слова, ставшие опорой для рода, были не просто девизом.

— Это было не обещание и не клятва.

Слова, сковывавшие Райнланд на протяжении двухсот лет.

Героическая конструкция, заставившая потомков страдать, отказавшись от всех дворянских привилегий.

И кандалы, которые он наложил на меня, вырвав мою душу из небытия и заставив сражаться под своим именем.

— Это было проклятие, которое ты наложил на меня, а я — на тебя.

Проклятие злодея, проигравшего герою и не способного обрести покой в смерти.

Проклятие, связывающее детей и их детей обязательством предотвратить гибель мира.

— И ты — единственный человек, способный разорвать это проклятие.

Это сказал Рейвен, рыцарь смерти.

— Убив бога, которого создадут империя и церковь.

Я уже принял решение.

Я не могу просто взять и бросить то, что начал.

Это не просто решение — это контракт некроманта, поклявшегося душам мертвых.

А некромант — тот, кто несет ответственность за свои слова.

В тот момент, когда я привел мысли в порядок, мать заговорила:

— Хорошо. Похоже, в голове у тебя прояснилось!

Мыслеформа матери схватила меня за плечи.

— Как самочувствие?

— …Тело?

Когда я переспросил, мать усмехнулась:

— Я про твои глаза.

— …А, точно.

Моя первоначальная цель прихода сюда.

Я чуть не забыл об этом, узнав слишком много шокирующих фактов.

— Не чувствуешь, что что-то изменилось?

— Что изменилось…

Пробормотав это, я коснулся области вокруг глаз.

— Как-то… свежо, что ли.

Странное ощущение в уголках глаз.

И чувство облегчения от принятого решения.

Когда я честно ответил, мать довольно кивнула.

— Отлично. И способности, и разум встали на свои места.

Она говорила так, но я не чувствовал особой разницы.

«Зрение вроде стало острее, но вряд ли это всё…»

Словно прочитав мои мысли, мать рассмеялась.

— Спустишься вниз — поймешь на практике, но… хочешь, покажу прямо сейчас?

В следующее мгновение:

— ?!

Мать резко выбросила ногу, целясь мне в голову.

Движение было легким, но невероятно мощным — трудно поверить, что она в платье.

Это была не просто имитация, а настоящий удар, от которого нужно было уклоняться.

Свист!

— Ты чего творишь…!

Разве вторая герцогиня не была болезненной?

Разве она не умерла рано, сразу после моих родов?

Этот удар ногой явно не для больного человека!

В тот момент, когда я с трудом уклонился от ее ноги:

Вух!

С опозданием раздался звук рассекаемого воздуха, и ее нога прорезала то место, где я только что стоял.

…Подождите.

Что я сейчас сделал?

Я уклонился еще до того, как удар был нанесен?

— О, неплохо для первого раза!

До меня донесся голос матери, пока я пребывал в замешательстве.

— Это…

— Я же говорила. Твои глаза — это сочетание меча Райнланда и прозорливости Юстиа.

Мать нанесла еще два удара, пересекающихся по траектории.

— …!

Вух! Свист!

Со второго раза я увидел все отчетливо.

В тот момент, когда она только готовилась к движению, я уже видел траекторию атаки.

«Раньше я предсказывал движения, наблюдая за мышцами, но это совсем другой уровень».

Я инстинктивно понял.

То, что я вижу сейчас, не имеет ничего общего с обычным расчетом или предсказанием.

Куда, как и какой удар последует.

Мои глаза идеально предвидели каждое движение противника.

— Ха…!

Когда я осознал силу этого дара, по спине пробежала дрожь.

Если так…

Если использовать эти глаза, я смогу получить неоспоримое преимущество в поединке один на один.

— В конечном итоге результат будет немного иным, но для начала сойдет.

Видя мое состояние, мыслеформа матери подошла ближе.

— Ну вот, это всё, чем мама могла тебе помочь!

— …Пф!

Глядя на ее самодовольное выражение лица, я невольно рассмеялся.

— Вы так хвастаетесь, будто все свои козыри выложили?

— Ой? Ты еще и жалуешься?

Сын, который подшучивает, и мать, которая обиженно дуется.

Если бы она была жива, в особняке наверняка происходило бы нечто подобное.

Арин бы обязательно вставила свое слово.

Хайнкель бы смущенно улыбался, попивая чай…

…

— Еще кое-что.

— М?

Я получил все, что хотел, и пора было уходить.

Собирая вещи перед спуском с горы, я спросил как бы невзначай:

— Не как Архимонд, а как Клайн… я хочу спросить.

— О чем?

Мать обернулась, ожидая вопроса.

— Мое перерождение было вашим планом.

Она кивнула, и я без промедления спросил:

— Тогда… то, что вы встретили отца, что вышли за него замуж… это тоже было частью плана?

Я вспомнил Хайнкеля и Присциллу, которые до сих пор чтят ее память.

— Да. Это был план.

От этого ответа у меня остался горький привкус, и я закончил сборы.

— …Должно быть, план.

— ?

Но когда я обернулся, на ее лице играла мягкая улыбка.

— В какой-то момент я по-настоящему полюбила его.

— …!

Она улыбалась так же нежно, как на портрете.

— Чай, который он заваривает, будет ароматным, а книги, которые читает Присцилла, — очень интересными.

Эту мыслеформу создала двадцатилетняя мать.

Она вспоминала будущее, которое ей не суждено было пережить.

— Когда я увижу твое лицо при рождении, я буду так счастлива… что буду обнимать тебя и плакать.

И все же она говорила о будущем так, словно уже прожила его.

— Поэтому, Клайн, запомни только одно.

Она улыбнулась мне:

— Что бы ни говорили другие, ты — ребенок, рожденный в благословении.

— …Да.

От этих слов стало немного неловко.

Я молча отвернулся и тихо произнес, чувствуя на себе ее взгляд:

— Я знал это с самого начала.