Излишества

94. Некромант из рода мечников — Глава 94

— Ох, ну и громадина же.

Прибыв в Центральный приход, я пробормотал это, глядя на возвышающийся в небеса собор.

Теократия Кельдиас.

Оправдывая свою славу главного оплота Церкви, её масштабы превосходили всякое воображение.

— Кажется, она раз в пять больше нашего родового поместья.

Сооружение, вытянутое в форме креста, с главным храмом в центре.

Глядя на бесчисленные священные башни, поддерживающие эту конструкцию, я подумал: «Это скорее дворец, чем собор». Множество узоров и украшений, сияющих золотом.

Я как раз прогуливался по пространству, слишком роскошному для религиозного объекта, как вдруг.

Лязг!

Святые рыцари, окружавшие меня, застыли, а некоторые из них потянулись к поясам. «Что такое, нападение?» — подумал я, глядя на внезапно принявших боевую стойку рыцарей.

— Это и есть юный господин Кляйн?

Грубый голос произнес мое имя. «Что? Кто это?» — я нахмурился, переводя взгляд на источник звука.

Густая борода и мышцы, готовые разорвать сутану.

И даже флейл, висящий на поясе.

На первый взгляд он походил на судей из исправительной колонии, но атмосфера, исходящая от него, была совершенно иной.

Особенно выделялась красная накидка на его плечах.

Стоило увидеть красную ленту, украшенную золотыми нитями, как один из святых рыцарей назвал его имя.

— Кардинал Баул.

Кардинал.

Один из 128 высших священников, обладающих правом выбора Папы.

— Мы конвоируем преступника. Прошу прощения, но…

— Я спросил, этот человек — юный господин Кляйн или нет.

Когда он произнес это с суровым лицом, в глазах рыцарей мелькнуло напряжение.

— Да, да…

— Хм.

Мужчина, на мгновение окинув рыцарей презрительным взглядом, широкими шагами подошел ко мне и спросил:

— То, что раскрыл священник Гаррисон, — правда?

— Э-э, простите…?

Нет, что за бред, едва мы встретились?

Пока я взвешивал, стоит ли отвечать на внезапный вопрос, он поторопил меня:

— Я спрашиваю, правда ли, что в исправительной колонии Крипель творились такие богохульные вещи!

Когда он попытался схватить меня за плечо, святые рыцари преградили ему путь.

— К-кардинал Баул!

— Нельзя допрашивать конвоируемого преступника! Умоляю…!

— Прочь! Если вы тоже являетесь частью ордена святых рыцарей, то должны стремиться к ясной истине…!

В тот момент, когда кардинал Баул и рыцари сцепились в потасовке,

моя голова была забита всевозможными догадками и предположениями. «Если один из кардиналов говорит такое посреди собора, значит, внутри Церкви уже есть определенные волнения». И чтобы повысить ценность моих слов, мне нужно было сыграть на их психологии.

— А что думаете вы?

— …!

Завершив размышления, я повысил голос, обращаясь к кардиналу Баулу.

— Похож ли священник Гаррисон на человека, способного лгать?

— Ч-что за…!

— Не смейте открывать рот, юный господин Кляйн!

Взбешенный моей выходкой рыцарь поспешно подал знак остальным.

— Заткните его! В камеру покаяния! Живо!

Святые рыцари, схватившие меня за оба плеча, начали грубо тащить меня прочь.

— Хорошенько подумайте! Что это было за место — Крипель! И кем был священник Гаррисон!

Я кричал во все горло, игнорируя их попытки заставить меня замолчать.

Чтобы как можно больше людей услышали мой голос.

Если мои мысли верны,

то этот поступок сыграет довольно важную роль в предстоящем суде.

***

— Поскольку вина еще не доказана, в тюрьму тебя не отправят.

Это сработало предупреждение Мириам или же это уловка, чтобы склонить меня на свою сторону?

Пока я размышлял об этом, мы подошли к железной двери внутри здания.

— Однако!

Рыцарь, посмотревший на меня, нарочито придал голосу веса.

— Милосердие Его Святейшества заканчивается здесь, так что не вздумай чудить!

Закончив говорить, рыцари втолкнули меня за железную дверь.

Бум!

Место, куда они меня заточили, было камерой покаяния, расположенной на верхнем уровне Центрального прихода.

Если запереть дверь, она вполне могла сойти за отличную тюрьму.

— Для того, кто так грозился…

Я коротко прокомментировал, оглядывая довольно просторную камеру.

— Комната довольно роскошная.

Сказал я, глядя на обстановку, больше похожую на номер в гостинице, чем на камеру покаяния.

— Неужели они и правда испугались монахини Мириам?

Пробормотал я, вспоминая монахиню, которая отчитывала святых рыцарей.

Будучи реинкарнацией Архимонда, в Теократии я считался религиозным преступником 1-го класса.

По идее, меня должны были заточить в подземную тюрьму.

Но если мне создают такие удобства, значит, на то есть причина.

— Не думаю, что Церковь вдруг решила оказать мне почести как представителю герцогского рода.

Если бы это было так, они бы изначально не посылали Бена.

— Тогда в чем причина, по которой они не могут обращаться со мной как с обычным преступником, в отличие от того, что было раньше?

Уголки моих губ, когда я произнес это вслух, слегка приподнялись.

— Пока я держался в приюте, внутри Церкви поползли слухи.

Учитывая характер Гаррисона, он бы не оставил без внимания то, что произошло в исправительной колонии. «Значит, раз наместник раскрыл коррупцию в колонии, там поднялся переполох». То, что Папа и Теократия торгуют Святой кровью, не означает, что все священнослужители замешаны в этом.

Если бы это было так, им не пришлось бы утруждать себя сокрытием лабораторий в колониях.

Священники, не стремящиеся к политике.

Те, кто внешне склоняют головы перед Папой, но втайне выжидают возможности.

Реальность колонии, раскрытая Гаррисоном, стала для них отличной приманкой. «Вот в чем была истинная причина, по которой монахиня Мириам защищала меня». Гаррисон раскрыл правду о колонии, и разгорелись споры вокруг Святой крови и экспериментов.

Теперь я не просто преступник, а единственный свидетель, способный подтвердить слова Гаррисона.

— В одночасье я стал центром борьбы фракций внутри Церкви.

Я горько усмехнулся, но, вопреки этому, настроение у меня было неплохое.

Для меня сейчас эта ситуация была огромной возможностью. «До суда Церковь не может просто так убить меня». Гаррисон, как наместник, уже запустил процесс.

Если они убьют меня поспешно, это только усилит подозрения. «Тогда какой метод может использовать сторона Папы…»

Когда я продолжал размышлять,

Тук-тук.

Раздался стук в плотно запертую дверь, а затем послышался голос:

— Юный господин Кляйн Райнланд.

Дверь открылась, и показался незнакомец.

Мужчина в опрятной сутане священника больше походил на воина, чем на служителя культа.

— А вы кто?

Если он может открывать дверь камеры покаяния по своему желанию, значит, он человек Папы.

— Позвольте представиться, юный господин Кляйн Райнланд.

Похоже, я был прав: мужчина вежливо склонил голову и назвал свое имя.

— Меня зовут Беркен, я помощник Его Святейшества Папы.

Помощник Папы.

Я немного посмотрел на него, взял со стола столовый нож и спросил:

— Разве помощнику Его Святейшества подобает использовать вежливые обращения к преступнику?

— Ха-ха-ха, преступнику? Что за грустные слова.

Я спросил с издевкой, но на его лице не было и тени смущения.

— Это лишь досадное недоразумение между колонией и Райнландами.

— Недоразумение?

— Да, недоразумение.

Заточить трехлетнего ребенка в подземелье.

Заставить его всю жизнь прожить в презрении.

А теперь — недоразумение.

— Его Святейшество Папа также выразил глубокое сожаление по поводу этого прискорбного инцидента.

Не замечая, как исказилось мое лицо, Беркен достал что-то из-за пазухи и протянул мне. [Как представитель божества Кельдиаса, я отпускаю первородный грех преступника ___.]

Текст, написанный красными чернилами на пергаменте.

И печать Папы, Бриганте, внизу.

— Индульгенция…

Действие, намерения которого были видны насквозь.

Вместе с насмешкой внутри поднялось чувство отвращения.

Подозрение в том, что я — реинкарнация Архимонда.

Церковь сейчас пытается склонить меня на свою сторону, используя это клеймо как предлог.

— Если вы подпишете, мы возьмем на себя ответственность за ваше дальнейшее содержание. Суд также пройдет в упрощенном порядке.

Конечно, так и будет.

Ведь чем дольше будет идти суд, тем больше вопросов возникнет по поводу колонии и Святой крови.

— Посему, юный господин, после того как вы подпишете…

— Заткнись насчет колонии и того, что там происходило.

Когда из моих уст вырвались грубые слова, Беркен на мгновение вздрогнул и замолчал.

— …Похоже, вы всё быстро понимаете, это радует.

Но это длилось недолго.

На его вежливый ответ, сопровождавшийся поклоном, я лишь скривил губы.

— Если пожелаете, Церковь также может пересмотреть обвинения в ваш адрес…

— Иди ты нахер.

Я поднялся с места, прервав речь Беркена.

— Заточили в колонию, а потом прислали инквизитора, чтобы убить меня.

Я приблизился к нему, переполненный отвращением и враждебностью.

— Ты думаешь, я после этого буду вам доверять?

— Кто знает. Не понимаю, о чем вы.

От его слов, которыми он пытался сделать вид, что ничего не знает, мое лицо перекосилось.

— Это были лишь отдельные действия «некоторых» радикалов, а не воля всей Церкви.

Меня тошнит каждый раз, когда я это слышу.

Эти их «некоторые».

Сбрасывание ответственности, ставшее обыденностью.

Непонятно, священники они или черви, зарытые в канализационных нечистотах.

— Но вот незадача, мне так жаль.

После моих слов лицо Беркена застыло.

Чик!

Индульгенция, разорванная моими руками пополам, упала на пол.

Растоптав печать Папы, я твердо сказал ему:

— У меня нет ни малейшего желания вступать с вами в сговор, так что проваливай.

— Ха, ха-ха…

Похоже, удивленный моим поступком, Беркен издал смешок и прикрыл лицо рукой.

А в следующее мгновение.

Бум!

Святая сила, исходящая от него, тяжело придавила камеру покаяния, в которой я сидел.

— Кажется, вы в чем-то сильно заблуждаетесь.

Хрусть!

Деревянный кубок, не выдержав давления, треснул, и из него потекло вино.

— Не ошибитесь в том, в чьих руках находится рукоять меча, юный господин Кляйн.

Теперь его тон сменился с уговоров на угрозы.

Он понял, что я не тот человек, который послушается, если говорить по-хорошему.

— Я пришел сюда не для того, чтобы вести с вами переговоры или заключать сделки.

Сказав это, Беркен подошел ко мне и схватил за воротник.

— Если хочешь сохранить жизнь, делай всё, как сказано…!

— Руки.

Я прервал его угрозу на полуслове.

— Что?

В тот момент, когда он, нахмурившись, переспросил,

— Убери руки, ублюдок ты хренов.

Сказав это, я одновременно взмахнул ножом, который держал в руке.

Ск-р-р!

Звук разрезаемой плоти, раздавшийся с опозданием на такт.

Я полоснул Беркена по запястью, которое до этого держало меня.

— А-а-а-а?!

Кровь помощника Беркена брызнула на пол камеры покаяния.

Поскольку нож глубоко вошел в запястье и перерезал артерию,

кровь фонтаном хлынула из его сжатой руки.

— Что такое, что происходит?!

Когда в соборе раздался крик, перепуганные святые рыцари бросились ко мне.

Беркен, захлебываясь от боли, слюней и слез, рухнул на пол.

— П-помощник Беркен?!

— Артерия перерезана! Зовите целителя!

— Юный господин Кляйн! Что вы творите!

Несколько рыцарей поспешно побежали звать на помощь,

а оставшиеся святые рыцари, побледнев, начали допрашивать меня.

— Раз я вел себя тихо на севере, вы решили, что герцогский род — это посмешище?

Однако я, отряхивая одежду, которую он помял, когда схватил меня, посмотрел на лежащего на полу Беркена сверху вниз.

— Какой-то мелкий священник, с чего это ты решил, что можешь распускать руки в отношении господина Райнланда?

— …!

— Ч-что ты…!

Герцог Империи обладает тем же авторитетом, что и королевская семья страны.

И всё же, в чем причина того, что Церковь так бесцеремонно обращается с Райнландами? «Потому что они слабы». Потому что они теряли права, которые отбирали боковые ветви, и теряли права, которые отбирала Империя, и приходили в упадок. «Но теперь всё иначе». Хеллиан пал, а боковые ветви оказались в моих руках.

Они, должно быть, думали, что смогут сдержать меня, снова заточив в колонию, но… «Уже слишком поздно. Слишком поздно».

— --

###