Перелом

Бриенн с недоумением переспросил:

— Вы сказали Церковь?

— Ах да, я забыл вас предупредить, — Жозеф хлопнул себя по лбу. — И здесь мне понадобится ваша помощь.

Когда Бриенн услышал, что архиепископы Бомон, Дафлёр и другие согласились открыть свои «частные закрома», чтобы заткнуть зерновую брешь в южных провинциях, его лицо озарилось радостью:

— Как вам удалось их уговорить?

В действительности ему куда больше хотелось спросить: «Откуда вы вообще узнали, что у клириков припрятаны такие горы зерна?» Сам он, ещё будучи в Тулузе, проворачивал со своими священниками схожие дела, а став первым министром, просто перестал интересоваться столь мелкими доходами.

— Создание Церковной компании культурного развития и продажа «индульгенций» нового образца, — вкратце обрисовал ситуацию Жозеф и тут же распорядился: — Сперва подготовьте указ об отзыве офицеров в Париж, а о подробностях потолкуем позже.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

Хотя Бриенн по-прежнему считал, что порядок следовало бы наводить силами армии, он, в силу полного доверия к наследному принцу, кивнул и уже повернулся, чтобы идти исполнять. Однако, сделав несколько шагов, он вернулся и, чуть нахмурившись, заметил:

— Ваше Высочество, вторая часть этого приказа... насчёт обвинения в мятеже. Пожалуй, окончательное решение стоило бы оставить за Высоким судом.

Жозеф удивился: сейчас ведь далеко не правовое государство, к чему такая щепетильность в соблюдении процедур? Бриенн, заметив его выражение лица, осторожно пояснил:

— Если мы напрямую, от имени Его Величества, объявим офицеров мятежниками, это может повергнуть дворянство в панику. Даже те аристократы, что пока держатся в стороне, из страха могут переметнуться на сторону этих честолюбцев.

Жозеф тотчас всё понял. Он и впрямь поторопился. Офицеры, расквартированные в провинциях, исполняют свой долг и могут найти тысячу уважительных причин не ехать в Париж. Если же за это карать их как государственных изменников, у прочих дворян возникнет ощущение, что корона творит полный произвол, и они тут же примерят эту ситуацию на себя: «А что, если завтра я чем-то не угожу трону, меня тоже приговорят к смерти?» Это уже затрагивало самые основы дворянского сословия.

Жозеф задумчиво кивнул:

— Вы правы. Тогда просто строжайше потребуем от офицеров прибыть в Париж, а за неисполнение пусть пеняют на себя.

И добавил вполголоса, обращаясь к самому себе:

— Похоже, придётся сделать так, чтобы они сами подняли настоящий мятеж...

Когда Бриенн ушёл, Жозеф достал список, составленный им ещё в дороге, и написал старшим офицерам из этого перечня собственноручные письма. Дав их на подпись королеве, он отправил послания с гонцами. Затем он вызвал к себе Мирабо, Байи и других вожаков капиталистического дворянства, вручил им заранее заготовленный документ и дал подробнейшие указания. Покончив с этим, он увидел, что за окнами уже совсем стемнело. Не обращая внимания на усталость, Жозеф взял ужин в карету и помчался в расположение Парижского легиона. Глядя в окно на звёздное небо и жуя солонину, он мысленно вздохнул: «И зачем я так убиваюсь ради Франции...»

.....

Монпелье.

В охотничьем парке при поместье графа де Серюрье маркиз де Сен-Веран, слегка натянув поводья, смотрел на бескрайние палатки Монкальмского корпуса вдалеке и спросил ехавшего рядом герцога Орлеанского:

— Вы полагаете, трон согласится на те условия?

Тот тоже пустил коня шагом и беззаботно ответил:

— При таком размахе бунтов трон испытывает колоссальное финансовое и общественное давление, и это наносит сильнейший удар по престижу короны. У австрийской потаскухи нет иного выхода, она непременно согласится, хотя бы отчасти.

— И какие же пункты мы позволим ей вычеркнуть?

— Любые. — Герцог Орлеанский безразлично развёл руками. — Как только она уступит, вы и другие генералы двинете войска на подавление бунтов.

Те непомерные требования, что он выдвинул королеве, были заведомо завышены, он и не рассчитывал, что их примут. Это был лишь отвлекающий манёвр. Истинная его цель состояла в том, чтобы у армии появился благовидный предлог прийти в движение одновременно! Боеспособность этих голодранцев-бунтовщиков была почти нулевой, и, так как их подняли его же люди, утихомирить их не составляло труда. А вот когда армии по всей стране стронутся с мест, вернуть их обратно в казармы будет уже не так просто. Дальше военные, опираясь на огромный авторитет усмирителей бунта, под предлогом, что волнения ещё продолжаются, начнут стягивать силы к северу, беря Париж в полукольцо. Если бы ещё и северо-западные провинции удалось подготовить, кольцо стало бы почти полным. Имея в своём распоряжении жалкую горстку солдат, трон неизбежно запаникует. А тут и Собрание нотаблей, улучив момент, поведёт дворянство на новый нажим. И вот тогда-то условия будут уже далеко не теми, что в прошлый раз.

По плану герцога Орлеанского, он как минимум должен был стать регентом. Для этого он уже породнился с чрезвычайно влиятельным в армии маркизом де Люкнером — дочь последнего вскоре должна была выйти замуж за его сына Филиппа. А королевская власть откатилась бы к до-людовиковским временам, то есть к широкой автономии дворян-землевладельцев. Ну а дальше уж он, как всемогущий регент, сможет вертеть королевским семейством, как ему заблагорассудится! Герцог мысленно смаковал пытки, которым он подвергнет Людовика и его родню, а вслух беззаботно сказал Сен-Верану:

— От Бретани до Прованса всё готово. Восемьдесят тысяч штыков. На севере генерал Уртуль и остальные тоже выступят с нами заодно.

Сен-Веран посмотрел на него:

— Герцог, при такой массовой переброске войск... как быть со снабжением?

Герцог Орлеанский небрежно отмахнулся:

— Я предоставлю каждому корпусу необходимые средства. А герцоги де Дюрфор и де Муши тоже подтянут ресурсы для обеспечения армии.

Финансовая поддержка была одной из главных причин, почему герцог Орлеанский стал средоточием военной верхушки. Ещё до всей этой затеи он роздал более десяти миллионов ливров двадцати с лишним высшим генералам. Чтобы свалить трон, он готов был пустить в ход всё своё состояние, превышавшее пятьдесят миллионов ливров. В одной лишь военной сфере он мог потягаться с короной. И это только наличные и долговые обязательства; если же считать недвижимость, сумма и вовсе становилась астрономической. Чего стоит одно то, что трон ежегодно выплачивал ему одному три миллиона ливров содержания. Орлеанская ветвь владела несметными имениями, и назвать его «богаче короля» было не пустой похвальбой.

— Вот и отлично. — Сен-Веран довольно улыбнулся. — Как думаете, когда прибудет посланец от королевы?

— Должно быть, скоро...

Герцог не успел договорить, как к ним подскакал слуга графа де Серюрье и, поклонившись, объявил:

— Господин герцог, генерал, прибыл человек из Версаля.

Герцог Орлеанский и Сен-Веран переглянулись с улыбкой.

— Едемте посмотрим, — произнёс герцог.

Они вернулись на виллу графа, не заметив, что сам граф стоит с каким-то странным выражением на лице. Герцог Орлеанский развалился в кресле и бросил явившемуся придворному курьеру:

— Ну же, говорите. На какие условия согласилась Её Величество?

Чиновник не успел и рта раскрыть, как стоявший рядом граф де Серюрье молча протянул герцогу указ, скреплённый королевской печатью. Герцог скользнул взглядом по бумаге и в изумлении вскочил на ноги. Сен-Веран в недоумении заглянул через его плечо. Там было всего несколько строк: всем офицерам от майора и выше предписывалось немедленно явиться в Версаль. Сен-Веран уставился на курьера и, всё ещё двигаясь по инерции прежних мыслей, спросил:

— Королева не отдала приказа о выступлении на подавление бунтов?

Тот кивнул и указал на бумагу:

— Только это, господин маркиз.

Сен-Веран, казалось, впал в отчаяние:

— Какие условия королеве неприемлемы? Мы можем обсудить их снова...

Курьер всё так же бесстрастно ответил:

— У меня нет иных распоряжений, господин маркиз. Прошу вас, распишитесь в получении указа.

Сен-Веран, герцог и граф переглянулись в полной растерянности. Они представляли себе самые разные ответы королевы, но только не то, что она просто махнёт рукой на бунты. Это походило на то, как если бы они, собрав всю силу для смертельного удара, вдруг обнаружили, что перед ними — пустота, и бить решительно не во что.

— Но как же бунты? — Сен-Веран схватил курьера за рукав. — Мои войска готовы, осталось лишь...

— С этим вы можете обратиться лично к Его Величеству в Версале, — тот вежливо прижал руку к груди и поклонился. — Других указаний я не получал.

Тут выступил вперёд герцог Орлеанский:

— А в других провинциях? Там тоже не будут усмирять бунты?

— Насколько мне известно, да, герцог. Всем южным провинциям, кроме Бордо и Лиона, судя по всему, разослан такой же приказ.

В Бордо, где выращивали больше всего картофеля во Франции, нехватки зерна почти не ощущалось, и бунтов там не случилось вовсе. В Лионе же при первых признаках голода гильдия текстильщиков, взяв дело в свои руки, собрала охранников и надзирателей со всех фабрик, создала временные патрули и быстро разогнала толпы бунтовщиков. Причина была в том, что после Парижской недели моды лионские мануфактуры получали весьма приличную прибыль, и гильдия направила на премии патрульным крупную сумму, что позволило уберечь фабрики от простоя из-за беспорядков.

Когда курьер удалился, Сен-Веран растерянно посмотрел на герцога Орлеанского:

— Господин герцог, что же нам теперь делать? Ехать в Париж?..

— Ни в коем случае! — лицо герцога потемнело. — Я не верю, что австрийка и впрямь бросила всё на самотёк. Ждите здесь — она непременно уступит!

Сен-Веран заколебался:

— А если не уступит?

— Тогда мы поведём войска прямо... — процедил герцог.

— Нет-нет! — Сен-Веран решительно перебил его. — Двинуть войска без приказа — это уже мятеж!

Пользоваться хаосом и, угрожая силой, принуждать трон к уступкам он ещё смел, но поднять открытый бунт — на это духу не хватало. Самозваный, беззаконный мятеж в лучшем случае вынудит трон бежать за границу, а затем последует вторжение великих держав, реставрация и эшафот для бунтовщиков. Он знал, что герцог метит в узурпаторы, но сам он вовсе не собирался служить ему ступенькой к трону. Однако он понимал и другое: раз уж они шантажировали трон, его собственная политическая карьера закончится в тот самый миг, когда он ступит в Париж. Немного поколебавшись, он принял решение:

— Думаю, разумнее всего — пока выждать.

Герцог Орлеанский с мрачным лицом удалился к себе и написал более чем двум десяткам военных воротил письма с требованием держаться до конца и ждать, когда трон уступит первым.

Два дня спустя.

Голодные толпы Монпелье, подобно саранче, пронеслись по городу, подбирая всё мало-мальски съедобное. Вилла барона де Лорана представляла собой разгромленные руины. В каморке для прислуги грязный, оборванный старик отыскал в угловом шкафчике краюху хлеба и радостно показал её восьмилетнему мальчику:

— Алесси, смотри, что я нашёл!..

Договорить он не успел: откуда-то сбоку метнулась женщина, выхватила хлеб и жадно запихала его себе в рот.

Старик в гневе указал на неё пальцем:

— Ах ты, бесстыжая! Это же хлеб для ребёнка!..

В этот миг в комнату вошёл ребёнок лет пяти-шести, держа на руках младенца. Еле держась на ногах от слабости, он сказал женщине:

— Мама, сестрёнка...

Женщина бросилась к младенцу и принялась совать ему в рот пережёванный хлеб, с мольбой приговаривая:

— Глотай, Элиана, ну глотай же!

Молоко у неё пропало от голода давным-давно, и только так она ещё могла накормить умирающую дочь. Щёчка младенца дрогнула — кажется, он проглотил крошку. Женщина обрадовалась, хотела было откусить ещё, но рука её вдруг опустела: старик вырвал у неё хлеб.

— Верните! Умоляю! — закричала она сдавленным, без слёз, голосом. — Элиана угасает...

Старик остался глух к её мольбам. Он сунул хлеб внуку:

— Прости, но мой Алесси тоже умирает с голоду.

Женщина передала младенца старшей девочке и, напрягая последние силы, бросилась отнимать еду у ребёнка. Старик что было мочи вцепился ей в пояс:

— Алесси, ешь скорее!

— Умоляю! Оставьте хоть крошку для Элианы!

Пока они в изнеможении боролись друг с другом, с улицы донёсся крик:

— Скорее к церкви! Там раздают еду!

— И в приходе Адег, кажется, тоже!

Оба замерли, а затем разом разжали руки. Увидев, что хлеб уже съеден, женщина подхватила старшую дочь и поспешила к церкви. Старик догнал её, взял у старшей девочки младенца и кивнул:

— Давайте я понесу, так вы скорее дойдёте.

Вместе с ревущей толпой они добрались до церкви на юге города и впрямь увидели, как священники раздают чёрный хлеб. Ограда церкви трещала под напором голодных. Простояв полчаса в очереди, женщина и старик получили по полтора фунта хлеба и вместе с детьми жадно вонзили в него зубы. Немного погодя женщина глядела на младшую дочку, насытившуюся хлебной кашицей и тихо чмокавшую губами, и молча поклонилась священнику. Тот осенил себя крёстным знамением и обратился к беспрерывно кланявшейся толпе:

— Благодарите всемилостивого Господа, а не меня.

Другой священник подхватил:

— А ещё — их величеств короля и королеву, и Его Высочество наследного принца! Эту пищу посылают они вместе с Церковью.

Люди стали креститься, и тут же над площадью понеслись крики: «Да здравствует король!» Утолив голод и получив от священников обещание, что и завтра будет такая же раздача, люди в изнеможении побрели по домам. А где-то в стороне всё ещё надрывались те несколько десятков бандитов, которым платили за подстрекательство:

— Кто со мной к дому виконта де Анроля?! У него наверняка полно жратвы!

Но толпа лишь равнодушно косилась на них, почти никто не откликался.