Провинция или колония

Тунисские янычары отступили, оставив поле боя усеянным телами. По команде французских офицеров повстанцы немедленно перешли в контрнаступление. Джемиль, выхватив ятаган, ринулся в гущу схватки и с громкими криками увлёк солдат в погоню за османами. Десятки тысяч повстанцев, потеряв всякий строй и порядок, лавиной хлынули вперёд. Но янычары к тому моменту окончательно утратили волю к сопротивлению и думали лишь о бегстве, так что бой быстро превратился в одностороннюю резню.

Через два с лишним часа остатки тунисского корпуса янычар были загнаны в небольшой район на севере города. Коджа, видя, что всё кончено, приказал своим людям сложить оружие. Однако озверевшие от крови повстанцы не желали щадить «господ янычар», кричавших о сдаче. Бойня прекратилась лишь после того, как Джемиль лично вмешался и навёл порядок.

К тому времени от десятитысячного корпуса в живых оставалось не более семи тысяч человек. Сам Коджа и другие высшие офицеры были изрублены в куски. Оставив часть солдат сторожить пленных, Джемиль с главными силами устремился в город.

Пышная столица Туниса быстро перешла под контроль мятежников. Столичные янычары давно разбежались, а местные жители высыпали на улицы, шумно приветствуя повстанцев. Вскоре несколько тысяч солдат окружили дворец Каср ас-Саид. Джемиль с офицерами и старейшинами племён направился прямиком внутрь.

Хаджи, под охраной агентов Управления полиции вроде Проспера, бледный от страха, вышел к дверям. Он ещё не успел и рта раскрыть, как толпа взорвалась оглушительными криками:

— Казнить его!

— Убить османа!

— Он такой же янычар, смерть ему!

— Отрубить голову!

Хаджи побелел как полотно. Он и представить не мог, что, ещё толком не успев усидеться на троне бея, тут же столкнётся со смертельной опасностью. Джемиль и старейшины молча переглянулись и едва заметно кивнули. Джемиль выхватил ятаган, поправил тюрбан и широким шагом направился к Хаджи:

— Османский пёс! Ты заплатишь кровью за все ваши преступления!

Хаджи в ужасе попятился, глядя на окровавленный клинок, но Джемиль в несколько шагов настиг его и занёс ятаган. В этот решающий миг из задних рядов раздался громкий крик:

— Остановитесь!

Джемиль и остальные обернулись. Французский консул в Тунисе Жоанн в сопровождении старейшины Алая, учёных вроде Хирады и нескольких французских офицеров протискивался сквозь строй солдат. Джемиль и старейшины почтительно поклонились вошедшим. Жоанн на чистейшем арабском произнёс:

— Уважаемый генерал Джемиль, боюсь, здесь какое-то недоразумение.

— Простите? Что вы имеете в виду?

Жоанн жестом указал на Хаджа:

— Бей есть бей. Он не янычар и уж тем более не осман.

Старейшины растерянно переглянулись, думая про себя: разве самый первый бей, Хусейн, не был офицером османских янычар, который изгнал прежнего командира и сам захватил власть в Тунисе? Как же так — не осман? Жоанн, следуя инструкциям наследного принца, пояснил:

— Бей — властитель Туниса, он принадлежит только Тунису, но не Османской империи. Строго говоря, это янычары предали его, тайно сговорившись с османами и притесняя потомков римлян!

Он снова указал на Хаджа:

— Бабушка Хаджи-бея была генуэзкой, мать — из Туггурта. Даже если в нём и есть толика османской крови, она давно растворилась.

Хаджи, услышав это, украдкой вытер пот со лба, мысленно благодаря своих отца и деда за их слабость к женской красоте, из-за которой те пренебрегли строгими обычаями янычар. Не будь этого — сегодня ему была бы верная смерть.

Жоанн повернулся к Хаджи и громко спросил:

— Не так ли, почтенный бей?

Хаджи, судорожно цепляясь за последнюю надежду, энергично закивал:

— Да, да! Я тунисец, всегда им был и... и гордый потомок римлян! И не имею ни малейшего отношения к проклятым османам!

Один из старейшин нахмурился:

— Но бей одновременно и паша, пожалованный Османской империей.

Жоанн тут же отмахнулся:

— Это всё угрозы османов. К тому же Хаджи-бей никогда не принимал этого титула.

Хаджи снова закивал:

— Да, да! Я никогда не стану османским пашой!

Джемиль и старейшины вновь с сомнением переглянулись. Жоанн, заметив это, подал знак старейшине Алаю. Тот выступил вперёд и нараспев, торжественно произнёс:

— Люди! Бей — правитель, признанный и почитаемый всеми племенами. Он не осман, и вы не должны предавать его.

Исхак неожиданно вышел из-за спины Джемиля и, первым прижав руку к груди, поклонился Хаджи:

— Я всегда буду верен вам, великий бей.

Видя пример самого вождя восстания, старейшины один за другим поспешили принести клятву верности, за ними — офицеры. В конце концов, даже Джемиль и тысячи повстанцев склонили головы перед Хаджи. Тот наконец с облегчением выдохнул и посмотрел на спасших ему жизнь Жоанна и остальных с чувством глубочайшей признательности.

Южнее Бизерты.

На вилле, тщательно охраняемой швейцарскими гвардейцами в красных мундирах, Жозеф зевнул, передвинул коня и сбил чёрную пешку на доске. Связанный обещанием королеве «оставаться на корабле», он никуда не мог выйти и коротал время за шахматами, сидя в этом «деревянном судне» — доме. Сидевший напротив Бертье двинул ладью на три клетки вперёд и, поколебавшись, всё же задал мучивший его вопрос:

— Ваше Высочество, почему вы так печётесь об этом тунисском бее? Быть может, позволить бунтовщикам выместить на нём свою злость было бы неплохим решением?

Жозеф передвинул ферзя, защищая коня:

— Хаджи всё-таки сотрудничал с нами. И пусть им двигали лишь месть и желание вернуть возлюбленную, с моральной точки зрения мы не можем просто так бросить его на произвол судьбы. Кроме того, хоть у него и нет реальной власти, он остаётся символической фигурой Туниса. Указы, издаваемые от его имени из дворца, исполняются куда быстрее. Если он погибнет, неизвестно, сколько времени уйдёт у местных на то, чтобы, соблюдая баланс интересов, сформировать хоть какое-то правительство.

Он умолчал о другом: недалёкий Хаджи куда удобнее в управлении. Если бы к власти пришёл какой-нибудь хитроумный и изворотливый тунисец, проблем было бы куда больше.

Бертье, вертя в пальцах фигуру, согласно кивнул:

— Ваше Высочество, ваши опасения более чем обоснованы. Я не подумал об этом.

— Кроме того, — улыбнулся Жозеф, — наличие бея предотвращает возможность военной диктатуры. И облегчит будущее объединение Туниса с Францией.

Бертье удивлённо поднял брови:

— Вы хотите сказать, что Тунис станет не колонией, а... провинцией?

— Я рассчитываю именно на это. Поэтому с самого начала мы продвигаем здесь идею общности с Францией.

— Но, Ваше Высочество, — засомневался Бертье, — не слишком ли дорого это обойдётся?

В представлении людей будущего колонии — это средоточие кровавого гнёта, непомерных налогов и беспросветной нищеты. Однако в большинстве случаев колонии страдали лишь от торговых ограничений — запретов покупать у одних или продавать другим. Налоги же были не так уж высоки. К примеру, перед Войной за независимость налоговое бремя в американских колониях было даже ниже, чем в самой Британии. Главное различие между колонией и не-колонией заключалось в другом: сколь бы низкими ни были налоги в колонии, все собранные средства уходили в метрополию. Колонии не получали средств на развитие, помощи в случае бедствий, и это неизбежно вызывало гнев жителей. К тому же, если в колонии возникали проблемы, метрополия могла просто умыть руки без всяких угрызений совести. Так что содержание провинции обходится куда дороже колонии.

Жозеф, глядя на доску, с сожалением разменял свою ладью на вражеского коня и пешку:

— Вы правы. Это означает, что нам придётся вложить в Тунис немало средств, особенно на первых порах. — Он сделал паузу и добавил: — Но это того стоит. У Туниса богатые ресурсы, плодородные земли и превосходные порты в стратегически выгодном месте. Если его поднять, вложения окупятся очень быстро. Более того, в будущем он может стать важной опорой для французской экономики!

Он прекрасно знал, какое значение Северная Африка будет иметь для будущей Франции. Даже без должного развития она долгое время служила фундаментом её статуса мировой державы. В двадцатом веке последний достойный президент Франции, Жак Ширак, сказал: «Без Африки Франция скатится до уровня третьеразрядной державы». Сейчас, чтобы тягаться с Англией, просто грабить ресурсы Северной Африки было недостаточно — её владения не шли ни в какое сравнение с обширными колониями англичан в Америке и Индии. Проигрывая в количестве, следовало брать качеством. Развитый Тунис, ставший сердцевиной французских земель и сравнявшийся по производительности с европейскими территориями, даст державе куда больше, чем любые дальние колонии.

Жозеф посмотрел на Бертье и продолжил:

— Знаете, в чём неоспоримое преимущество Северной Африки перед колониями Англии или Испании? Мы совсем рядом. Марсель и Бизерту разделяет лишь неширокое Средиземное море. От Корсики даже самое тихоходное судно дойдёт до Туниса за три дня. Быстрее, чем из Лиона в Париж. Англичане обречены потерять Америку, потому что указ из Лондона идёт до Филадельфии больше сорока дней. И если там что-то случится, в Лондоне узнают об этом спустя полтора месяца. Вот увидите, со временем и Индия отпадёт от Британии — это такая же немыслимая даль. А с Тунисом всё иначе. Стоит нам здесь как следует закрепиться — и его уже никому не оторвать от Франции.

«Если только здесь не проснётся национальное самосознание и не начнётся борьба за независимость изнутри», — добавил он про себя. Именно поэтому, пока буря национализма ещё не охватила Европу, нужно спешно взращивать чувство единства между французами и тунисцами, чтобы в будущем они стали монолитом. Конечно, помимо духовного «родства», самым надёжным средством оставалось переселение в Тунис как можно большего числа французов. В конце концов, сейчас в Тунисе проживало чуть менее 1,6 миллиона человек, из которых больше ста тысяч были европейцами. При грамотной иммиграционной политике через несколько десятилетий они станут единым целым уже в прямом, физическом смысле.

Бертье всегда знал, что наследный принц обладает блестящим военным и стратегическим умом, а также поразительной политической ловкостью. Но он и не подозревал, что Жозеф так глубоко понимает устройство международных отношений. В голове у него снова всплыли слова «Благословенный сын». Иного объяснения тому, откуда у юного принца столько дальновидных идей и стратегий, он просто не находил. Мысли его смешались, но руки не остановились. Он двинул ферзя вперёд и тихо произнёс:

— Ваше Высочество, шах и мат.

Жозеф окинул доску взглядом и сдался с кривой усмешкой:

— Похоже, это конец. Вы просто виртуозно играете.

— Вы слишком добры ко мне. — Бертье, собирая фигуры, заметил: — К слову о шахматном мастерстве. Некий венгр по имени Кемпелен изобрёл машину под названием «Турок» — автомат, который играет в шахматы. Я однажды сразился с ним и продержался всего четырнадцать ходов.

«Настолько крут?» — первой мыслью Жозефа было сравнение с «АльфаГо», но он тут же её отбросил. В эпоху, когда даже паровую машину ещё толком не освоили, откуда взяться искусственному интеллекту? Потом он припомнил, что читал об этом на каком-то форуме: в итоге всё оказалось мистификацией — внутри машины сидел живой человек и управлял фигурами с помощью магнитов.

— Полковник Бертье, — Жозеф хитро подмигнул начальнику штаба, — я могу подсказать вам способ с лёгкостью одолеть этого «Турка».

В этот момент в дверь постучалась и вошла Перна. Поклонившись обоим, она, нервно теребя край одежды, произнесла:

— Ваше Высочество, господин командующий, я слышала, что среди солдат в корпусе началась дизентерия. Возможно, я могла бы помочь.

В это время общество совершенно не принимало женщин-врачей, и Перна могла практиковаться лишь под крылом широких взглядов Жозефа. В Тунисе она пока что была совершенно бесполезна, а по дороге ещё и страдала от морской болезни, так что принцу пришлось заботиться о ней. Теперь ей отчаянно хотелось доказать свою нужность.

Жозеф кивнул:

— Благодарю вас от имени солдат, доктор Перна. Но вам придётся переодеться в мужское платье.

— Да, Ваше Высочество! Благодарю!

Париж.

Пале-Рояль.

Герцог Орлеанский, подсев к окну, с наслаждением просматривал свежий номер «Парижских новостей». Писали о Тунисе: подробностей пока не было, но, по слухам, край охватила смута, повсюду полыхают бои. Очевидно, неискушённый в политике наследный принц облажался! Довольный, он начал тихонько напевать мелодию танца и вдруг заметил сына, проходившего мимо окна. Что-то в облике Филиппа показалось ему странным. Он протёр глаза и окликнул сына, чтобы рассмотреть получше. В ярких лучах солнца на шее у того виднелась крупная красная сыпь, и левый глаз тоже воспалился. Герцог нахмурился и с тревогой спросил:

— Филипп, ты что, болен?

Герцог Шартрский беспечно улыбнулся:

— Пустяки, дорогой отец. Всего лишь романтическая болезнь Венеры.

Услышав это, герцог Орлеанский застыл, будто громом поражённый. «Болезнью Венеры» в дворянских кругах иносказательно называли сифилис.