Бездна

Толпа загудела, послышались жалобные возгласы:

— Выдайте хлеб по справедливой цене! Король в своих указах обещал...

— Ребёнок за два дня только раз поел! Умоляем!

— Господин, в булочных мука кончилась, все надеются на запасы...

— Ради Бога, сжальтесь над нами...

Чиновник только разводил руками и отделывался ничего не значащими фразами.

В толпе мужчина с тремя родинками на лице зло усмехнулся и кивнул своим двадцати с лишним сообщникам. Верзила со шрамом, стоявший во главе их, рванул к воротам хранилища и заорал:

— С голоду помирать? Сами возьмём зерно!

Его подручные подхватили:

— Мы имеем право на хлеб!

— Верно! Детям и семье взять — Господь простит!

— Давай, ребята, за мной!

Голодные у ворот оробели, не решаясь двинуться.

Верзила со шрамом уже выламывал ворота. Охранник с ружьём рявкнул:

— Назад!

Кто-то в толпе завопил:

— Глядите! Эти звери в солдатах стрелять собрались!

Верзила, воспользовавшись замешательством охранника, вырвал у него ружьё. Остальные стражи, опешив, на мгновение замешкались, и их тут же окружили два десятка головорезов.

Самые смелые из голодных, увидев, что ворота открыты, ринулись внутрь, увлекая за собой остальных.

Меньше чем через час толпа в тысячу человек хлынула в хранилище. Чиновник, видя, что охрану избили, заперся в кабинете и носа не высовывал.

Голодные хватали мешки с пшеницей, те, у кого мешков не было, снимали с себя куртки и набивали их зерном, не боясь холода.

Через час все двадцать с лишним тысяч фунтов пшеницы были расхватаны.

Большинство, уходя, оставляли деньги — по два су шесть денье за фунт, «народный налог». Так во Франции исстари повелось: если платишь, сколько считаешь справедливым, это уже не грабёж, а купля-продажа.

Управляющий хранилищем, когда толпа ушла, смотрел на пустые закрома, словно в ледяную воду окунулся. Здесь хранился запас пшеницы на неделю для всей Ниццы. Теперь — пусто. Значит, скоро закроются все лавки и булочные в городе.

На следующий день в деревянном домике в пригороде Ниццы мужчина с тремя родинками отсчитал верзиле со шрамом восемьдесят с лишним серебряных монет.

Тот, рассыпавшись в благодарностях, поделил деньги между своими людьми. Он был главарём крупнейшей в Ницце банды «Хоуэлл».

А «Три Родинки» был шпионом, нанятым герцогом Орлеанским. Месяц назад он прибыл в Ниццу и за четыре ливра в день нанял банду, чтобы спровоцировать бунт.

Их спланированная вчера акция увенчалась полным успехом.

Раздав «зарплату», «Три Родинки» отправился с бандой к хранилищу. Как он и ожидал, там уже толпились горожане, прослышавшие о вчерашнем грабеже. Но хранилище было пусто.

Люди из банды тут же сообщали им, что днём в городе начнут «забирать» хлеб из лавок и булочных.

К трём часам дня в Ницце уже сгущались тучи. Верзила со шрамом ворвался в самую большую булочную, и город охватило безумие. Изголодавшиеся, напуганные нехваткой хлеба, громили лавки и уносили всё, что могли.

Сначала некоторые ещё пытались оставлять «народный налог», но потом начался откровенный грабёж.

К вечеру нормальная торговля хлебом в городе прекратилась полностью.

Те, кому ничего не досталось, наутро не могли купить ни крошки. А таких было большинство.

На следующее утро у разгромленной булочной «Макман» толпились отчаявшиеся люди. Хозяин и пекари сбежали, в лавке было пусто. Люди, понимая это, всё равно по привычке бродили вокруг.

И тут из-за угла показалась толпа в тысячу человек во главе с верзилой со шрамом. В толпе кричали:

— У виконта де Слерта полно зерна! Пойдём попросим!

— Кто не хочет с голоду подыхать — за нами!

— В городе хлеба нет! Чего ждать?!

Люди у булочной, недолго думая, присоединились к толпе, направлявшейся к особняку виконта.

Кто-то даже вспомнил, что виконт вроде неплохой человек, но в такой ситуации, как стадо, все потеряли голову и слепо бежали за вожаком.

К полудню особняк виконта де Слерта разграбили подчистую. Верзила со шрамом, выполняя указание «хозяина», повёл толпу к барону д'Абелла.

В то же время в центре Монпелье агенты Орлеанского с помощью банды подняли горожан и повели грабить продовольствие.

Когда толпа собралась идти к южному аристократу, кто-то крикнул:

— А почему не к графу де Серюрье? У него поместье огромное, еды наверняка полно...

Ему не дали договорить — двое из банды незаметно толкнули его, он упал, и его затоптали.

Граф де Серюрье был союзником Орлеанского, и грабить его, конечно, не стоило. К тому же в его поместье стоял корпус Сен-Верана, больше семнадцати тысяч солдат, — толпе там делать было нечего.

Инцидент замолчали, и толпа повалила на юг.

За несколько дней голодные бунты охватили большую часть Монпелье. А командовавший там гарнизоном маркиз де Сен-Веран безучастно наблюдал за происходящим, позволяя хаосу шириться.

Из-за злонамеренного перераспределения стратегических запасов зернохранилища в центре и на юге Франции опустели одно за другим. Вслед за Ниццей и Монпелье нехватка хлеба начала ощущаться и в других местах, и шпионы Орлеанского уже начинали действовать.

Правда, из-за медлительности тогдашней связи вести до Версаля ещё не дошли.

.....

Париж.

Сорель, когда двое стражников, стоявших у ворот, закурили, проскользнула у них за спиной и шмыгнула в западный коридор на втором этаже Пале-Рояля.

Прижавшись спиной к статуе, она перевела дух и, взглянув на дверь архива, мысленно порадовалась: «Наконец-то пробралась!»

После той попытки «освобождения» из тюрьмы они с «Братством» разделили подозреваемых герцогов и взялись за расследование. Ей достался Орлеанский.

Она слышала, что герцог уехал отдыхать на юг, и думала, что это удача — легко будет найти улики. Но охрана в Пале-Рояле оказалась такой, что и Бастилия отдыхает!

Несколько раз ей удавалось только походить по наружной стороне, и вот сегодня, воспользовавшись оплошностью стражи, она наконец добралась до архива.

Дождавшись, когда пройдёт патруль, она бесшумно подошла к двери, приложила к ней самодельный стетоскоп, прислушалась — тихо — и ловко вскрыла замок отмычкой.

«Легче, чем в Бастилии», — мелькнуло у неё в голове. Она осторожно приоткрыла дверь, вошла и так же тихо прикрыла её за собой.

И застыла. Ряды стеллажей, где раньше стояли аккуратно разложенные по годам и темам папки, были пусты!

Насторожившись, она обошла комнату, выхватив шпагу, но тут никого не было.

С облегчением вздохнув, она с немалым трудом пробралась в кабинет герцога. Там тоже — ни бумажки, сейф открыт и пуст.

Она обыскала спальню, зал заседаний, нигде не осталось ни единого документа.

«Странно, — подумала она, — герцог поехал на юг без охраны, а все бумаги забрал с собой?»

И вдруг её осенило: Орлеанский бежал, боясь разоблачения! Герцог, о котором говорили братья Малетюд, — это он!

Чем больше она думала, тем больше убеждалась, что на этот раз не ошибается. Она тут же выскользнула из Пале-Рояля и помчалась в кабинет наследного принца.

В два часа ночи заспанный Эман, глядя на часы, недовольно поморщился. Хотел прогнать бестактную девицу, но вспомнил, как в прошлый раз наследный принц сам велел её пропустить.

Покосившись на стройную фигурку в чёрном облегающем костюме, длинные ноги, он, кажется, понял: наверное, у них была назначена встреча.

Жозефа разбудили. Он недовольно посмотрел на Эмана:

— Сорель? Который час?

Но раз уж проснулся, велел, зевая:

— Ладно, раз говорит, что срочно... проводи в гостиную.

Через несколько минут Жозеф в халате сидел напротив Сорель на диване, зевнул и спросил:

— Что за срочность в такое время?

Сорель, волнуясь, выпалила:

— Ваше Высочество, я нашла заказчика братьев Малетюд!

— О? — Жозеф мгновенно проснулся. — Рассказывайте подробно.

Она поведала о том, как «Братство» проникло в Бастилию, чтобы выудить правду, и как братья проговорились о «герцоге».

— Герцог? — Жозеф окончательно стряхнул сон. — Вы с ума сошли? В тюрьму вломиться не побоялись? Мне вас тоже посадить?

— Это же ради правды... — Сорель выпятила грудь, но, поймав мрачный взгляд принца, сглотнула и тихо добавила: — Вы ведь не станете, Ваше Высочество?

— Говорите, что нашли.

— Я обыскала Пале-Рояль, — зачастила она. — Все документы исчезли!

Жозеф помрачнел.

В это время года аристократы часто ездили отдыхать на юг. Слова Орлеанского, что он едет «греться на солнышко», ни у кого не вызвали подозрений. Но забрать с собой все бумаги — это уже не походило простой отпуск.

Однако «бегством от правосудия» тут и не пахло. Из-за какого-то мелкого аристократа, да ещё не своими руками, герцогу ничего не грозило.

Здесь что-то другое. Что-то крупное.

Вскоре привезли заспанного Фуше, и они с наследным принцем поехали в Бастилию допрашивать братьев.

Опытные следователи Управления полиции, получив зацепку про герцога, быстро раскололи братьев.

Жозеф, выслушав доклад Фуше, нахмурился:

— Но зачем Орлеанскому понадобилось так мудрить с Моно?

Он смотрел на пляшущее пламя свечи на стене:

— Если Орлеанский готовит заговор, а Моно в нём — ключевое звено, то всё сходится...

Он резко обернулся к Фуше:

— Быстро! К Моно!

Но когда люди из Управления прибыли в особняк Моно в Версале, там уже было пусто.

Слуги сказали, что в тот самый день, когда Сорель ломилась в Бастилию, хозяин с сыном уехал на юг «греться на солнышке».

— Опять на юг? — Жозеф холодно приказал Фуше. — Проверьте, кто ещё «поехал отдыхать».

— Слушаюсь!

Жозеф ломал голову, что задумал Орлеанский, но, не находя ответа, решил начать с того, что есть.

Он велел поднять всех чиновников Министерства внутренних дел и собрать все распоряжения, подписанные Моно за последнее время.

К счастью, аристократы в основном жили в Версале, так что собрать их было недолго.

К рассвету у Жозефа на столе лежала внушительная стопка бумаг.

— Коротко, самое главное. — Жозеф посмотрел на помощника министра с тёмными кругами под глазами.

Тот, запинаясь, ответил:

— Ваше Высочество, граф Моно за последние два месяца ничего особо важного не делал. Только... он очень интересовался перемещением зерна.

Перевозка и распределение зерна и так входили в обязанности министерства, но обычно этим занимались мелкие чиновники. То, что министр лично влезал в такие мелочи, было странно.

Жозеф прищурился и велел найти все распоряжения Моно о перевозках.

Когда он увидел десятки бессистемных, хаотичных, противоречащих друг другу приказов, его захлестнула ярость.

Орлеанский, мерзавец, толкает Францию в пропасть!