Кому радость, кому печаль

10 декабря 1788 года.

Весь Париж дрожал под порывами сухого ледяного ветра. Особенно жестоким холод делали вести, то и дело приходившие из провинций, — о том, что зерна не хватает, что цены на хлеб ползут вверх. И лишь известия о победе в Северной Африке хоть немного согревали сердца в эту невыносимую зиму. Французский народ стоял на пороге пробуждения национального самосознания, и успехи родины, её слава уже находили в душах горячий отклик — на всех перекрёстках, во всех домах только и разговоров было, что об этой победе.

Когда гвардейский корпус вернулся в свой парижский лагерь, вся округа была запружена народом — люди приветствовали солдат радостными улыбками и приветственными кликами. А тем временем в Версальском дворце шла пышная торжественная церемония в честь победителей.

Жозеф, изрядно утомлённый, сошёл с рельсового экипажа — и тотчас же его накрыла волна оглушительных криков. Подняв взгляд, он увидел тысячи разодетых дворян, выстроившихся по обе стороны дворцовой площади, и эта живая аллея тянулась до самых ворот. Собравшись с силами, он помахал толпе, и та разразилась новым взрывом ликования. По правде сказать, дорога из Туниса в Париж заняла больше двух недель, и теперь больше всего на свете ему хотелось завалиться в мягкую постель и проспать целые сутки. Но он понимал: есть вещи, которых не избежать, — приходится соответствовать моменту.

Он оглянулся на следующие позади экипажи: оттуда уже выходили Бертье, Жоанн, несколько агентов Управления полиции, а также Хирада, представлявший Тунис. Все они, очевидно, впервые оказались в столь грандиозной обстановке и застыли на месте на несколько долгих секунд, пока церемониймейстер торопливым шёпотом не вывел их из оцепенения. Они поспешно заняли места позади наследного принца. Вся процессия двинулась сквозь плотную толпу; где-то невдалеке грянул придворный оркестр, и тотчас же ударили пушки — зазвучали залпы салюта.

Юные дворянки Версаля взирали на наследного принца с ещё большим пылом и обожанием, чем прежде. Далёкая Северная Африка чуть тронула его кожу загаром, придав ему ещё более мужественный вид и окружив ореолом таинственности, так что девицы были готовы просто умирать от восторга. А вельможи познатнее глядели на Жозефа теперь совсем иначе, нежели раньше. До того как он отправился в Тунис, там повсюду нападали на французов, царил хаос, и кабинет министров уже подумывал бросить этот гиблый край на произвол судьбы. Но после его прибытия волнения быстро улеглись. А когда он вернулся в Париж, то привёз Франции новую провинцию! Никто не мог счесть это простым совпадением. Всем было ясно: юный наследный принц обладает талантами и ловкостью, далеко превосходящими его возраст. Конечно, можно было предположить, что за всем этим стоит королева, но то, с какой безупречностью принц исполнил её волю, тоже внушало уважение. Так или иначе — королевы ли то была заслуга или самого принца, — престиж трона заметно возрос. По крайней мере, никто уже не осмеливался смотреть на королевскую семью с прежней насмешкой, напротив — хвалы и почтения к ней становилось всё больше.

А те дворяне, что завсегдатаями бывали в Пале-Рояле, сейчас переживали жестокие душевные муки. Они же своими глазами видели, как герцог Орлеанский оступался раз за разом, теряя одну позицию за другой: сперва — Верховный суд, потом — власть над умами через прессу, затем — контроль над банками. Так стоит ли и дальше держаться его стороны? Или же лучше поскорее снискать расположение трона и подготовить себе пути к отступлению?

На ступенях парадного входа в Версаль королева Мария, сгорая от нетерпения, смотрела, как сын приближается к ней. Но из-за присутствия тунисского посланника она сдержала порыв заключить его в объятия и лишь обменялась с ним церемонными приветствиями, как того требовал этикет. Хирада выступил вперёд, с величайшим почтением поклонился королю и королеве и вручил Людовику XVI подписанное Хаджи-беем прошение о присоединении Туниса к Франции. Вопрос этот был решён ещё десять дней назад, так что теперь лишь соблюдалась формальность.

Людовик XVI набрал в грудь побольше воздуху и, призвав всю свою решимость, громко провозгласил:

— Мы принимаем присягу Туниса и от имени французского короля обещаем ему вечную защиту, даруя мир и процветание.

Площадь перед дворцом огласилась громовыми криками:

— Да здравствует Его Величество король!

— Слава короля да осияет Тунис вовеки!

— Слава Господу! Слава королю!

Этот нарастающий гул вверг страдавшего застенчивостью Людовика в крайнее волнение, и лишь когда церемониймейстер подсказал ему, он поднял руку, призывая толпу к тишине, и пригласил тунисских гостей проследовать во дворец. Затем в Зеркальной галерее королева Мария провела церемонию принятия четырёх новых провинций в состав Франции. Мысль разделить Тунис на четыре провинции — Бизерту, Сус, Кайруан и Сфакс — подал Жозеф на обратном пути в Париж. Сам город Тунис при этом отошёл к провинции Сус, а бедные южные земли — к Сфаксу. Отныне название «Тунис» оставалось лишь как географическое понятие. Таким образом Жозеф заботился о долгосрочной стабильности края. Раздел на четыре части, во-первых, размывал ощущение единого целого, чтобы в будущем ни у кого не возникло соблазна поднять знамя сепаратизма. Во-вторых, четыре губернатора могли бы уравновешивать и сдерживать друг друга, предотвращая появление заморского «удельного княжества». Свеж был пример османов: стоило империи чуть ослабнуть, как янычары в Тунисе тут же объявили себя независимыми хозяевами. И в-третьих, при нынешних средствах связи и управления один губернатор просто не смог бы действенно управлять такой громадной территорией. Шутка ли: сто шестьдесят тысяч квадратных километров — больше четверти площади всей Франции! Впрочем, при обширных землях население здесь было невелико, так что четырёх губернаторов в целом хватало.

Когда церемония принятия провинций завершилась, настал черёд короля и королевы чествовать тех, кто отличился в североафриканской кампании. Жозеф стоял во главе группы награждаемых; справа от него выстроились Бертье, Жоанн, Исхак и прочие. Королева Мария возложила на голову сына лавровый венок, окинула его долгим взглядом и, не в силах более сдерживаться, порывисто прижала к себе.

— Дорогой мой, я так горжусь тобой! — тихо, с нежностью проговорила она. — Скажи, ты не ранен? Не заболел ли? Как тебе кормили в Африке?..

Жозеф, похлопывая её по спине, то и дело повторял:

— Прошу вас, не тревожьтесь, я в полном порядке. В конце концов, я взрослый мужчина и теперь буду часто бывать в разных концах света, так что, пожалуйста, не изводите себя волнениями за меня.

— Да, да... — Глаза королевы Марии увлажнились, но уголки губ дрогнули в улыбке. — Мой Жозеф, подобно орлу, будет парить в бескрайних небесах. А я всегда буду здесь ждать твоего возвращения.

Людовик XVI приблизился и негромко добавил:

— Гм, я тоже.

Церемониймейстер бросил взгляд на часы и с досадой кашлянул. Королева Мария торопливо выпустила сына, сдержала слёзы, приняла из рук распорядителя следующий венок и направилась к Бертье.

— Ваше блестящее командование в Северной Африке изумило всех. Примите же мою и Его Величества глубочайшую признательность, господин подполковник.

Стоявший рядом Жозеф вовремя наклонился к ней и тихо подсказал:

— Матушка, правильнее будет — господин бригадный генерал.

Королева кивнула:

— Да, верно. Я слышала о том сражении. Ваших заслуг вполне довольно для генеральского чина.

По лицу Жозефа скользнула улыбка. По обычаю, Бертье полагалось произвести в полковники, но дать ему генерала вне очереди тоже было возможно, и сейчас, пользуясь добрым настроением королевы, стоило закрепить это звание — для будущего развития гвардейского корпуса это было бы огромным подспорьем. Ведь бригадный генерал уже мог командовать целым территориальным округом, и в дальнейшем было бы куда проще и численность корпуса наращивать, и офицеров вербовать.

Когда королева возложила последний венок и произнесла краткое заключительное слово, наступило время обеда. Королева Мария, не слушая возражений, взяла Жозефа под руку и направилась в столовую, по дороге без устали расспрашивая его о здоровье и быте. Маленькая Клементина, которой не терпелось услышать от кузена рассказы о битвах в Африке, аж извелась от нетерпения, но вставить хотя бы слово у неё никак не выходило.

Придворный повар в качестве главного блюда трапезы приготовил североафриканский «таджин». По правде сказать, он долго мучился, чем его подавать — супом или вторым, — но, так как бульона было маловато, решил всё же считать его вторым. Жозеф в Тунисе ел таджин через день и знал его превосходно. Это было томлёное в глиняном горшке рагу с обилием пряностей и соусов, с мясом, рыбой, помидорами и всевозможными овощами — что-то вроде восточной солянки, и на вкус весьма недурное. Когда лакей снял остроконечную крышку с горшка, по залу поплыл густой аромат. Жозеф подцепил вилкой кусочек рыбы и отправил в рот. На языке тотчас разлилась насыщенная сочная прелесть, сквозь которую пробивалась природная морская сладость; он несколько раз прожевал и проглотил. Это было несравнимо вкуснее того, что готовили тунисцы. Французские повара воистину оправдывали свою славу!

И тут у Жозефа мелькнула мысль: а что, если популяризировать это блюдо во Франции? Это помогло бы французам лучше принять тунисцев. Он поднял глаза — и вдруг заметил, что все остальные гости сидят в растерянности, уставившись на таджин и не шевелясь. Неужели французам он пришёлся не по вкусу? Пока Жозеф терялся в догадках, придворный церемониймейстер что-то прошептал на ухо королеве, и та лишь тогда неловко взялась за вилку и потянулась к горшку. Глядя на неё, и все прочие вельможи последовали её примеру и начали есть. Жозеф едва не хлопнул себя по лбу. Он и забыл, что в Версале всякая трапеза подчинена строжайшему этикету: каким прибором за каким блюдом пользоваться, какую часть кушанья брать первой — всё было расписано до мелочей. Потому-то, столкнувшись с невиданным африканским яством, все просто не знали, с какой стороны к нему подступиться...

После обеда настал черёд праздничного бала — бала в тунисском стиле. Дворяне облачились в североафриканские костюмы, зазвучала экзотическая музыка, и пары закружились в танце. Жозеф по обыкновению устроился в углу и, глядя на эти осовремененные тунисские наряды, прикидывал в уме, сколько же парижские модельеры заработали на сей раз.

Кому радость, кому печаль. Пока остальные веселились, военная аристократия пребывала в глубокой задумчивости.

— Кто же из вас говорил, что Бертье и в Тунис-то войти не сможет? — ворчал немолодой офицер. — А в итоге он не только умиротворил страну, но ещё и алжирцев разбил!

— Надо же было алжирцам оказаться таким сбродом. Знать бы наперёд — мы бы сами тогда в Тунис отправились!

Генерал Астю нахмурился:

— Теперь престиж Бертье необычайно высок. А он, сами знаете, человек трона. Если так пойдёт и дальше, влияние короны в армии будет расти и расти!

— Именно! — подхватил немолодой офицер. — Муланская бригада уже переметнулась на сторону трона. Прямой приказ королевы — и армия герцога де Виллара, не испрашивая военного министра, двинулась в Северную Африку!

Только вчера вернувшийся в Париж маркиз де Сен-Веран с горечью добавил:

— Нельзя допустить, чтобы так продолжалось! Стоит трону перестать зависеть от наших шпаг, как нас отшвырнут, точно стоптанный башмак!

Кто-то тихо пробормотал:

— Но что мы можем? Нам нечем обуздать этого Бертье.

Другой голос, ещё тише, произнёс:

— Вообще-то, можно было бы и договориться с троном...

Остальные офицеры яростно уставились на говорившего. Всем было понятно без слов: пока они держат в руках армию, военный бюджет Франции, считай, у них в кармане. Передай они командование в руки трона — и конец десяткам, а то и сотням тысяч ливров ежегодно, что уходили на мёртвые души, на откаты с оружейных поставок, на лишние «походные» надбавки. А главное — их сыновья и внуки не смогут унаследовать высокие чины, и их роды лишатся славы. Этого нельзя было допустить ни в коем случае!

Генерал Астю жёстко произнёс:

— Мы должны держаться вместе. И не так уж несокрушим этот Бертье. Вы забыли? Его полк — часть прежней Французской гвардии, другая часть которой ныне зовётся бригадой Маре. Мы можем добиться восстановления единой Французской гвардии, влив в неё оба этих корпуса, и поставить над ними высшего командира. Тогда трон, чтобы отдать приказ Бертье, вынужден будет обращаться к этому самому командующему.

— Весьма разумно! — тотчас одобрил маркиз де Сен-Веран. — Что же касается Муланской бригады, помнится, прежде ею командовал генерал-майор де Виллар, пока его племянница, юная герцогиня, не отозвала его. Мы должны использовать своё влияние, чтобы поддержать генерала де Виллара. Какая помеха от шестнадцатилетней девчонки?

— И ещё надобно устроить так, чтобы где-нибудь возник враг, с которым Бертье не совладает. Тогда трон будет вынужден идти на уступки.

— Верно говоришь, но вариант вроде Алжира точно не годится...

.....

Константинийе.

Решение Туниса выйти из состава Османской империи, пусть и не наносило державе прямого материального урона, всё же вызвало в стране бурю. В особенности на фоне крайне неудачно складывавшейся войны с русскими эта новость стала последней соломинкой, переломившей спину народной уверенности. На улицах, в домах — везде шёпотом толковали о неудачах на южном и северном фронтах, и чёрная волна пессимизма стремительно затапливала все уголки империи.