Первый в мире полевой госпиталь

Перед тонкой, узкой линией пехоты Лефевр смотрел, как далеко впереди, по склонам холмов, жёлто-бурые мундиры албанских наёмников ползут, словно полчища муравьёв. Он нервно вытер вспотевшие ладони о полы мундира.

— Лейтенант, их там тысячи три-четыре... — тихо произнёс командир второй роты.

— Вижу, — мрачно отозвался Лефевр. Теперь он уже проклинал себя за опрометчивость. Да, он сумел зайти врагу в тыл, но с ним было всего двести двадцать штыков. В его строю солдаты стояли с интервалом в полтора метра, тогда как обычно — не больше полуметра. А в глубину — всего две шеренги. Решись враг на решительный штурм, он сомнёт эту линию в мгновение ока.

— Держаться! — бросил он через плечо, стараясь поддержать боевой дух. — Сжимайте ружья крепче! Враг нам не ровня!

Хотя на самом деле лоб его покрывал холодный пот.

Вскоре тёмная «муравьиная» лавина приблизилась к линии пехоты. Лефевр выкрикнул «Огонь!» — и первая шеренга дала залп, окутавшись пламенем и дымом. Из-за большого расстояния лишь семь-восемь наёмников рухнули наземь. Однако албанцы, словно ужаленные скорпионом, мгновенно шарахнулись в стороны, будто тонкая ниточка французов была неодолимой каменной стеной.

— Огонь!

Когда залп дала вторая шеренга, тысячи наёмников, только что надвигавшиеся чёрной тучей, в панике развернулись и бросились бежать. Их боевой дух был сломлен окончательно; как пуганые вороны, они вздрагивали от одного звука выстрела, даже не пытаясь взглянуть, сколько перед ними врагов.

В глазах Лефевра блеснула радость, и он закричал ещё громче:

— Заряжай!

...

— Огонь!

Под непрекращающимся огнём гвардейцев хаос среди беглецов усилился, началась давка. Две сотни солдат почти двадцать минут сдерживали многотысячную орду, и лишь отдельные наёмники просачивались с флангов — у Лефевра было слишком мало людей, его линия перекрывала всего четверть этого ровного, как стол, пути.

Наконец, в тылу у албанцев показались первые ряды курсантов. И почти тотчас же враг, до того метавшийся в поисках спасения, стал бросать оружие и сдаваться на коленях.

Четыре часа спустя.

Жозеф, Бертье и другие офицеры проходили через центр поля недавней битвы, наблюдая, как солдаты бережно уносят раненых или с криками конвоируют сдавшихся в плен албанских наёмников. Сражение прошло куда более гладко, чем предполагал Жозеф: и гвардейский корпус, и курсанты показали высочайший боевой дух и превосходную выучку. Хотя, конечно, сыграло роль и то, что силы врага оказались разобщены. Будь иначе, Бертье пришлось бы ждать подхода Муланской бригады и уже затем вступить в лобовое столкновение с двадцатитысячной алжирской армией.

То и дело попадавшиеся навстречу солдаты, завидя их, вытягивались и отдавали честь, и Жозеф то и дело отвечал им кивками. Бертье принял от штабного офицера сводку, быстро пробежал её глазами и с улыбкой обернулся к Жозефу:

— Ваше Высочество, только что донесли: на западе мы взяли в плен ещё более трёх тысяч врагов. И, кажется, среди них несколько старших офицеров.

— Вот как? Успели нагнать?

Жозеф удивился. Когда враг обратился в бегство, часть его устремилась на север, остальные — на запад. Бертье направил кавалерию на север, и Жозеф полагал, что западная группа, скорее всего, уйдёт.

— Две стрелковые роты быстрым маршем вышли им в тыл и отрезали пути отхода, — пояснил Бертье.

Штабной офицер вкратце обрисовал, как проходил этот заслонный бой на западе.

— Франсуа Лефевр? — Жозефу показалось, что это имя ему знакомо. И вдруг он хлопнул себя по лбу: ну конечно! Герцог Данцигский! Один из двадцати шести маршалов Наполеона, участник битв при Флерюсе, Йене и множества других, воевал в России — заслуженный, прославленный генерал. Тут же Жозеф припомнил, что Лефевр — выходец из простолюдинов, служил во французской гвардии. Очевидно, когда Бертье принимал ту самую гвардию, он и пополнил ряды его корпуса. Неудивительно, что он проявил такую дерзкую отвагу — сдержать тремя с лишним тысячами албанцев всего с двумя ротами. Похоже, ему нежданно-негаданно свалился в руки настоящий самородок.

Он взглянул на Бертье:

— Господин подполковник, как вы намерены поощрить этого лейтенанта Лефевра?

Тот на мгновение задумался:

— Он действовал храбро и выказал недюжинные командирские способности, да и на учениях прежде отличался. Полагаю, Ваше Высочество, он достоин Серебряной Ирисовой звезды и производства в капитаны.

По системе наград, введённой Жозефом, высшей была Золотая Ирисовая звезда, за ней — Серебряная и Бронзовая. Каждую полагалось вручать за конкретный боевой подвиг: скажем, «Золото» — за действие, переломившее ход целой кампании, «Серебро» — за решающее влияние на исход отдельного сражения, а «Бронзу» — за весомый вклад в его локальный эпизод. Эта система на голову превосходила всё, что существовало в тогдашней Европе. В прочих армиях если и жаловали ордена, то исключительно дворянам. В гвардии же наследного принца — будь ты хоть нищий, хоть последний кашевар — получай награду по заслугам, если принёс пользу в бою. При этом каждая степень отличия была чётко расписана по наградам и положенным привилегиям: совершил подвиг — тут же получай деньги, чин, льготы для семьи. Мудрено ли, что при такой системе солдаты рвутся в бой и дерутся с невероятным воодушевлением?

Жозеф, чуть поколебавшись, произнёс:

— Я думаю, можно произвести Лефевра в майоры, минуя чин. Гвардии сейчас остро не хватает способных людей, нужно давать дорогу талантливым офицерам.

И это было чистой правдой. Поскольку изначально гвардейский корпус комплектовался из простолюдинов и мелкого дворянства, он испытывал жесточайшую нехватку среднего и высшего комсостава. В тогдашней Франции лишь отпрыски богатых аристократических родов могли учиться в тех военных школах, что давали право на старшие офицерские должности. Без денег и связей даже в школе приходилось осваивать лишь не престижные картографию или инженерное дело, и продвижение по службе шло черепашьими темпами. Оттого в гвардейском корпусе сплошь и рядом ротами командовали лейтенанты — капитанов катастрофически не хватало. А главное, Жозеф был твёрдо уверен: Лефевр с должностью майора справится. В конце концов, его лично аттестовал сам император Наполеон через череду войн!

Бертье с улыбкой кивнул:

— Как прикажете, Ваше Высочество.

В гвардейском корпусе слово наследного принца обладало непререкаемой властью и обсуждению не подлежало. Впрочем, Жозеф никогда не позволял себе глупого самоуправства — как-никак это войско было опорой его существования.

Штабной офицер рядом заметил с усмешкой:

— Боюсь, теперь слава капитана Даву померкнет.

Бертье тоже улыбнулся:

— Он ещё молод. То, что кто-то может его превзойти, лишь придаст ему стимул расти быстрее.

Будущему маршалу Даву сейчас едва исполнилось восемнадцать, и он окончил военную школу меньше полугода назад. Сперва отличился на манёврах и стал лейтенантом — командиром роты, а в сегодняшнем бою, не дрогнув под плотным огнём, первым повёл своих людей в штыковую и рассеял вражеский строй, за что и был представлен к капитану.

Жозеф подумал про себя: эти наполеоновские маршалы и впрямь рождены для войны. Чуть дай им шанс — и они тут же показывают себя во всей красе.

К середине дня гвардейский корпус в основном завершил зачистку поля боя. Жозеф лично возглавил церемонию погребения павших. Разумеется, религиозные обряды проводил полковой капеллан. В этом бою гвардия и курсанты потеряли убитыми восемьдесят девять человек, тяжелораненых — семьдесят. Потери, в общем-то, невеликие, хотя для столь одностороннего столкновения их можно было бы и сократить. Но это был их первый настоящий бой, и Жозеф верил: с опытом они будут драться всё лучше и лучше.

Глядя, как тела павших товарищей с величайшей бережностью предают земле, а сам наследный принц прощается с каждым, солдаты гвардейского корпуса чувствовали, как в их душах происходит перемена. Прежде они видели в принце в основном защитника и благодетеля. Теперь же, после того как он делил с ними тяготы похода и стоял с ними в одном строю, это чувство переросло в искреннюю любовь и почитание.

К пяти часам следующего дня отдыхавший на месте гвардейский корпус наконец дождался запоздавшую Муланскую бригаду. Она опоздала на полдня. В офицерской палатке Андре с убитым видом поклонился Жозефу:

— Ваше Высочество, прошу прощения, я опоздал.

Жозеф жестом предложил ему сесть:

— Что-то случилось?

Андре смущённо кивнул:

— Ваше Высочество, едва мы покинули Тунис, как прекратился подвоз вина. И на второй же день началась массовая дизентерия. — Он покосился на выход из палатки. — По правде сказать, сюда дошло меньше двух тысяч шестисот солдат. Остальные слишком больны, их пришлось оставить в пути.

В Муланской бригаде, прибывшей в Тунис, было три тысячи человек. Иными словами, за каких-нибудь четыре-пять дней она потеряла от дизентерии тринадцать процентов состава. Жозеф помрачнел. Он знал, что большая часть населения Туниса — мусульмане, которые не пьют вина, и достать его здесь крайне трудно. Это лишь подтверждало его сомнения в способности местных обеспечить снабжение армии. А ведь вино было важнейшим предметом довольствия в ту эпоху, в первую очередь потому, что в процессе брожения в нём гибло большинство вредоносных бактерий, и пить его было куда безопаснее, чем воду. Оставшись без вина за стенами Туниса, солдаты Муланской бригады вынуждены были утолять жажду из случайных источников. Видимо, это и стало причиной повальной болезни.

Жозеф утешил Андре, попросив его пока размещать людей, — завтра, возможно, предстоит новое сражение. Согласно показаниям пленных албанцев, главные силы алжирских янычар шли в каких-нибудь полутора десятках километров позади, всего в дне пути.

Когда Андре ушёл, Жозеф вдруг задумался и спросил Бертье:

— А в гвардейский корпус вино тоже не доставляли?

— Так точно, Ваше Высочество. Мы тоже остались без вина после ухода из Туниса.

— Тогда почему же у нас не было дизентерии?

Стоявший рядом штабной офицер с глубоким уважением пояснил:

— Ваше Высочество, это целиком заслуга доктора Перне. Прежде и у нас дизентерия свирепствовала, но потом он строжайше потребовал, чтобы солдаты пили только кипячёную воду, — и болезнь пошла на убыль. Без преувеличения, он спас всю кампанию.

Жозеф недоумённо моргнул:

— Перне?

— То есть доктор Перна, под мужским именем, — тихо подсказал Бертье.

— Это она?

Немного погодя в палатку вошла Перна — в белом мундире, с длинными волосами, убранными под чёрную треуголку. Она отсалютовала по-мужски, поднеся шляпу к груди. Жозеф ответил тем же и с любопытством спросил:

— Как вы додумались поить гвардейцев кипячёной водой?

Перна с самым серьёзным видом ответила:

— Ваше Высочество, так ведь вы сами меня этому и научили.

— Я?

— Вы рассказывали моему отцу, что болезни вызываются микробами, которые проникают в тело. А позже, в Бордо, вы говорили господину Верньо, что в горячей воде микробы гибнут через полчаса. — Молодая женщина-врач перевела дух. — И вот, когда в корпусе началась дизентерия, я, врачуя солдат, вспомнила эти ваши слова и велела им греть воду полчаса перед тем, как пить. Многие пошли на поправку, а те, кто не слушался, мучились поносом больше месяца. Тогда я уверилась, что ваш метод действует, и потребовала, чтобы все пили только горячую воду.

Жозеф слушал и восхищался способностью девушки делать выводы, но в то же время не мог не усмехнуться про себя: зачем же греть целых полчаса? Можно было просто вскипятить... Однако следовало признать — на этот раз она совершила настоящий подвиг. Если бы и гвардейский корпус потерял тринадцать процентов состава от дизентерии, сражение с албанцами далось бы куда тяжелее. И ещё Жозеф мысленно винил себя: такие элементарные вещи надо было давным-давно ввести в войсках в качестве санитарных норм. Эх, нет ничего проще, чем проглядеть то, что у тебя под носом.

Он одобрительно кивнул Перне:

— Вы проделали огромную работу. Я считаю, вы даже заслужили медаль.

Перна поспешно замахала руками:

— Я лишь делала то, что положено врачу, Ваше Высочество. Не надо меня так награждать. По правде, одно то, что я могу лечить солдат в корпусе, уже делает меня безмерно счастливой.

Только тут Жозеф вспомнил: в обычной жизни Перну, едва она бралась лечить, больные либо бранили её, либо, чего хуже, считали, что женщина-доктор принесёт им несчастье. Солдаты гвардейского корпуса, конечно, давно заметили, что под мужским мундиром скрывается девушка, но хороших лекарей было мало, а таких, что действительно могли помочь, — и подавно. Поэтому все дружно притворялись, что ничего не видят. И одна только возможность спокойно заниматься своим делом приносила ей огромную радость.

Внезапно Жозефа осенило.

— Доктор Перна, — сказал он, — я хочу просить вас помочь мне создать при гвардейском корпусе полевой госпиталь.

Надо сказать, в эту эпоху большинство солдат гибло не на поле боя, а после, от ран, в чудовищных санитарных условиях. Да, антибиотиков пока не изобрели, но если обеспечить чистоту и порядок в лазарете да тщательно обрабатывать инструменты, это уже вдвое снизит риск заражения у раненых. А искусная, тщательная и жадная до знаний Перна подходила для такого дела лучше всех. К тому же в этой роли она могла бы без помех отдаваться любимой медицине, не думая постоянно о своей принадлежности к женскому полу.

— Полевой... госпиталь? — Перна недоумённо переспросила. Слово было ей совершенно незнакомо.

— Именно! — кивнул Жозеф. — А заодно и профессию медицинской сестры — её вы тоже сможете создать.