Камень преткновения

— Что вы собираетесь обсуждать? — Везинье повернулся и с подозрением уставился на Дюпора. — Решение может быть только одно: отказать в регистрации!

Дюпор указал на плотную толпу протестующих за окном:

— Господин председатель, прислушайтесь к ним. Возможно, нам стоит кое-что изменить в этом деле.

Судья с тёмными кругами на пол-лица, сидевший напротив, потёр покрасневшие глаза и, зевая, кивнул:

— По-моему, с этим делом надо кончать... Статьи закона можно ещё подкорректировать, почему бы и не поторговаться.

Эту ночь он почти не спал: каждые полчаса кто-то швырял камни в его особняк, выбил несколько стёкол, женщины и дети в доме проплакали до утра.

А по дороге в парламент утром на крышах домов вдоль улицы стояли горожане, которые ругались и бросали в его карету черепицу, ранив кучера.

Теперь ему было уже всё равно, примут закон или нет. Лишь бы эта буйная толпа поскорее разошлась и оставила его в покое.

Поэтому, когда Дюпор завёл эту речь, он сразу подумал его поддержать.

Ещё один судья, невысокого роста, тоже машинально кивнул.

Судья с орлиным носом, сидевший рядом с Везинье, нахмурился:

— Вы хотите, чтобы мы слушали эту чернь и создавали проблемы всем приличным людям?

— Если закон полезен, приличным людям не с чего создавать проблемы, — сказал судья с вечно удивлённым взглядом и многозначительно посмотрел на Дюпора.

Тот закрыл лежащий перед ним текст закона и обвёл взглядом собравшихся:

— Если никто не хочет обсуждать статьи, давайте просто проголосуем.

Везинье окинул их холодным взглядом:

— Вы понимаете, что говорите? Отклонить этот закон — консенсус всех аристократов. Никакого голосования не требуется!

— Это не консенсус, — покачал головой Дюпор. — Пусть члены Малой палаты проголосуют.

Малой палатой называли внутренний совещательный орган парламента, куда входило шесть ключевых судей с широкими полномочиями — они могли решать большинство вопросов.

С этими словами Дюпор первым поднял руку:

— Я считаю, что налоговый закон можно регистрировать.

Судья с вечно удивлённым лицом тоже поднял руку:

— Я поддерживаю.

Судья с тёмными кругами поколебался, вспомнил, что вчера даже проститутки отказались его обслуживать — так как парламент стал символом порока и продажности, — и медленно поднял руку.

Решение трёх ключевых судей сразу же изменило атмосферу в зале заседаний.

Низенький судья, которого протестующие тоже измучили до предела, украдкой огляделся и уже собрался поднять руку, но тут Везинье вскочил и рявкнул:

— Я не допущу регистрации этого закона!

Он ткнул пальцем в судью с тёмными кругами:

— Граф Вадье, кто помог вам занять должность? Вы собираетесь их предать?!

Потом он повернулся к низкому судье:

— Виконт Орар, позвольте напомнить вам, как герцог Эгийон относится к этому закону!

Везинье, как председатель парламента, пользовался немалым авторитетом. От его слов Орар вздрогнул и поспешно убрал руку.

А Вадье заметался: рука то поднималась, то опускалась, и он никак не мог решить, как быть.

Дюпор тоже встал, возмущённо:

— Я протестую! Господин Везинье, вы угрожаете свободе голосования!

Везинье дождался, пока рука Вадье окончательно опустится на стол, и, не обращая внимания на Дюпора, мрачно махнул рукой:

— На сегодня всё. Заседание окончено.

…

Пале-Рояль.

Герцог Орлеанский нахмурился, глядя на пробный экземпляр памфлета в руках, и покачал головой:

— Виконт Лакло, этого мало. Чтобы повысить тиражи, мне нужно от вас минимум три тысячи слов.

Стоявший перед ним Лакло скривился:

— Ваша светлость, я бессилен. Это всё, что я смог написать за ночь.

Он покосился на мужчину с итальянской внешностью рядом:

— Господин Бриссо даже не представил черновик…

Герцог схватил лежащий рядом толстый памфлет и заговорил с раздражением:

— В их романе больше семи тысяч слов! Кто в своём уме решит потратить деньги ради наших историий?!

Лакло и Бриссо тоже были в отчаянии. Они оба считались выдающимися романистами.

Первый, особенно, некогда прогремел на весь Париж романом «Опасные связи». Половина французских писателей потом вставляла в названия своих книг слова «опасный» и «связи», чтобы подняться на его популярности.

Для герцога он тоже подготовил увлекательный роман.

Но писать с такой скоростью он не мог. Раньше он выдавал три тысячи слов в неделю — и это был предел. А герцог требовал столько же за три дня. Невозможно!

Лакло никак не мог понять, как этому типу с псевдонимом «Шелкопряд и картошка» или «Весёлый трепанг» удаётся за три дня накатать больше семи тысяч слов? Неужели им не нужно обдумывать сюжет?!

Впервые в жизни Лакло усомнился в своём литературном даре.

А Бриссо уже махнул на всё рукой и подумывал сменить профессию…

Герцог понимал: он потерял контроль над общественным мнением. Толпа у парламента, растущая с каждым днём, — лучшее тому доказательство.

А ответить он ничем не мог.

Когда герцог Орлеанский уже был на грани раздражения, в дверь постучал дворецкий и доложил

— Сударь, прибыл господин Алексис, говорит, по важному делу.

Герцог удивился. Алексис — доверенное лицо председателя парламента Везинье. Что там стряслось?

Выслушав Алексиса в кабинете, он пришёл в ужас. Кто-то голосовал за регистрацию налогового закона! Это же безумие!

Парламент, который считался самым неприступным бастионом противников королевской власти, дал трещину!

Он поспешно распорядился, чтобы дворецкий созвал членов Собрания нотаблей в Пале-Рояль.

…

Версальский дворец.

Жозеф распечатал анонимное письмо и внимательно прочёл.

Письмо было коротким. В нём описывалось сегодняшнее голосование по налоговому закону в парламенте. Закон едва не прошёл, но Везинье, пользуясь властью председателя, продавил своё решение.

В конце — обещание, что они будут искать другие пути.

Жозеф нахмурился. Он заручился поддержкой общественного мнения, создал мощное давление, но аристократы просто плюнули на приличия и использовали власть председателя, чтобы отклонить закон.

До выборов нового председателя оставалось ещё два года. А у него нет столько времени.

Он барабанил пальцами по столу, быстро обдумывая ситуацию. Значит, нужно убрать эту помеху. Убрать Везинье.