Похоронный звон по любовнику

Хотя день рождения Людовика XVI миновал, на площади перед Версалем всё ещё царила оживленная атмосфера — временно отменили требования к одежде, и парижане продолжали приходить сюда петь, танцевать и смотреть бесплатные спектакли.

Торговцы тоже стекались сюда, надеясь ухватить последнюю возможность заработать несколько лишних су.

Гости из других стран наконец освободились от томительных придворных церемоний и получили возможность вдоволь погулять по Парижу. В парке аттракционов «Эдем» и других местах снова началось настоящее нашествие посетителей.

—

В 8:40 вечера мадам Галан с довольным и радостным видом вошла в свой музыкальный салон, чтобы начать сегодняшнее собрание.

Благодаря славе, обретённой на королевском празднике, она стала самым модным музыкальным педагогом в Версале. Её салон превратился в настоящую «мекку» для аристократов и знаменитостей. Попасть туда могли лишь избранные.

Годой, при всей своей незначительности, имел то преимущество, что начал посещать салон ещё до того, как он стал столь популярным. К тому же он обладал подлинным музыкальным дарованием, а Луиза расщедрилась на несколько сотен ливров, чтобы обеспечить ему место в салоне.

Слуги, расставлявшие инструменты, увидев, как испанская принцесса входит в зал в сопровождении своего гвардейца, незаметно переглянулись и кивнули. Потом они оглянулись на балкон и чуть-чуть подвинули стул для гитариста.

Годой, следуя за Луизой, отвесил почтительный поклон мадам Галан и, сказав несколько комплиментов, направился к своему месту — среди музыкантов. Луизу же проводили на почётную ложу напротив.

В салоне мадам Галан было так много гостей, что она часто приглашала на помощь слуг из других мест, поэтому на незнакомые лица внимания не обратила.

Ровно в девять начался музыкальный вечер.

Мадам Галан, вместо обычного приветствия, произнесла пространную лекцию о теории музыки, вызвав восхищённые возгласы.

Затем выступили другие музыкальные знаменитости Версаля, после чего началась обычная программа.

Зазвучала музыка — «Развевающиеся ленты» Франсуа Куперена в новой аранжировке мадам Галан, более лёгкая и изящная.

Музыканты слились со своими инструментами, слушатели в блаженстве закрыли глаза.

Когда музыка достигла кульминации, стоявший на стуле контрабас, оставленный без присмотра, словно потеряв равновесие, вдруг накренился и стал падать.

Годой оказался прямо под головой этого гигантского инструмента.

Контрабас — великан среди музыкальных инструментов, ростом выше человека, весом почти 80 килограммов. Годой, испугавшись, попытался отскочить, но его стул, словно на что-то наткнувшись, не сдвинулся с места и, наоборот, опрокинулся.

Он рухнул навзничь.

Его место было у самого края балкона. Он с силой ударился о деревянные перила и с оглушительным треском проломил их — толстые, в руку толщиной, брусья разлетелись в щепки.

Испанская принцесса, с восхищением следившая за игрой своего любовника, с ужасом увидела, как он, опрокинув контрабас, пробивает ограждение балкона и летит вниз.

Снизу донёсся звон разбитого стекла.

Все замерли в оцепенении. Луиза пронзительно вскрикнула:

— Годой!

Ближайшие музыканты подбежали к балкону и, перегнувшись через разломанные перила, разглядели в темноте гитариста, неподвижно распростёртого на земле. Рядом в испуге попятился слуга.

Луиза, бледная как смерть, тоже подбежала к балкону, но, не разглядев ничего в темноте, бросилась вниз в сопровождении фрейлин. За ней последовали и другие гости.

В это время два гвардейца, проходившие мимо, заметили упавшего. Они подбежали и склонились над ним.

— Сеньор! Сеньор! Вы слышите меня?

Годой был без сознания. Один из гвардейцев, взглянув на смутные фигуры на балконе, незаметно выхватил нож и быстрым движением полоснул по лицу лежащего.

Второй, заметив на шее Годоя золотой крестик, сорвал его, вытер о кровь и бережно положил на грудь раненого.

Луиза, обезумев, прибежала вниз. При свете факелов она увидела Годоя, лежащего на земле среди осколков разбитых бокалов.

Двое гвардейцев с тревогой пытались привести его в чувство, рядом в страхе замер слуга.

Она подошла ближе. На лице Годоя зияли две глубокие раны — вероятно, от стекла. Одна из них шла от глаза до самого рта, обнажая жёлтый жир, — вид был ужасен.

На белой рубашке, словно предзнаменование, лежал его золотой крестик, и вся фигура Христа на нём была залита кровью.

Кто-то из спустившихся аристографов в ужасе закрестился:

— Господи, помилуй! Господи, помилуй!

Слова эти поразили Луизу как гром. Её вдруг осенило: это наказание! Наказание за её грехи!

Она тоже поспешно перекрестилась и дрожащим голосом зашептала:

— Господи, прости меня за мои прегрешения, я согрешила, прости…

— Он жив! — воскликнул один из аристократов, пощупав пульс Годоя.

Спустя несколько минут прибежал придворный лекарь, велел осторожно перенести Годоя на носилки и отнести в комнату.

—

Ближе к полуночи гофмейстер Версаля зашёл в покои испанского принца, но не застал его там. Пришлось обратиться к Луизе:

— Ваше Высочество, лекарь говорит, что жизни вашего гвардейца ничто не угрожает, но у него сломана правая рука и есть несколько порезов.

Луиза, не глядя на него, что-то шептала, взволнованно глядя в одну точку.

— Это ужасное происшествие, — продолжал гофмейстер. — Я уже приказал провести расследование. Ограждение балкона было источено термитами. Они оставили такие маленькие отверстия, что их трудно было заметить. Сами знаете, Версаль построен давно, и эти твари везде точат дерево. Господин Годой, видимо, опёрся на гнилое ограждение, оно не выдержало, и он упал. В это время внизу проходил слуга с подносом, и господин Годой упал прямо на него, оттого и осколки…

Он помолчал.

— Может, вы хотите навестить его?

Луиза не ответила. Гофмейстер вздохнул, поклонился и вышел.

— Не беспокойтесь, Ваше Высочество.

—

Испанский принц, сильно перебравший накануне, узнал о случившемся только утром.

Он лежал на диване, безучастно глядя в потолок, но, выслушав доклад, вдруг ожил. Схватив говорившего за плечи, он воскликнул:

— Вы сказали, что упал гвардеец принцессы Годой? Что он сломал руку и порезал лицо?!

— Д-да, Ваше Высочество. Пожалуйста, не беспокойтесь так…

— Беспокоиться? — Антонио почувствовал, что похмелье как рукой сняло, на душе стало легко, словно он мог взлететь. — Благодарю, что сообщили, я непременно буду беспокоиться! Ха-ха!

Придворный, глядя на него, забеспокоился, не позвать ли лекаря, но тут появился Жозеф и жестом отослал его.

Антонио подбежал к нему и, сияя, как стопятидесятифунтовый ребёнок, схватил его за руки:

— Дорогой Жозеф, Версаль, должно быть, место, благословлённое Господом! Мои желания сбываются! Я люблю Версаль! Я люблю Францию!

Жозеф благоговейно перекрестился:

— Да хранит вас Господь, друг мой.

Антонио допил чей-то недопитый бокал и потянул Жозефа к выходу:

— Пойдём посмотрим на этого мерзавца! Ах да, где он?

— Проводите его высочество. — Жозеф кивнул Эману.

В коридоре Антонио в восторге кричал:

— Я люблю Версаль! Обожаю его! Я останусь здесь подольше!

Когда он немного успокоился, Жозеф подошёл и тихо сказал:

— Дорогой друг, вам нужно как можно скорее вернуться в Мадрид.

— Зачем? — удивился Антонио.

— Пока Годой не поправился, уезжайте и оставьте его во Франции. — Жозеф говорил негромко. — Вернувшись в Мадрид, доложите королю обо всём, что случилось.

Он знал, что, избавив Испанию от одного из «дуэта разорителей», он не может рассчитывать на то, что Антонио справится со вторым, с Луизой. Нужно, чтобы за дело взялся Карл III — самый способный испанский король за последние сто лет. Он должен знать, как обуздать эту женщину.

Антонио, в приподнятом настроении, сразу понял его мысль и кивнул:

— Вы правы. Я немедленно еду!

Он заглянул к Годою, который лежал на кровати и стонал, и, удовлетворённый, вышел.

Луиза, увидев страшные шрамы на лице любовника, больше не хотела на него смотреть. Она лично убедилась, что это был несчастный случай — прогнившие перила, труха вместо дерева — стоило чуть надавить, и они разлетелись. Никто к нему не прикасался.

Теперь она хотела только одного — поскорее убраться из Версаля. Поэтому, когда Антонио предложил вернуться, она не раздумывая согласилась.

В полдень карета испанского принца была готова.

Прощаясь, Антонио крепко обнял Жозефа:

— Как жаль, что мы не можем ещё поговорить о механике в королевских мастерских. Ты навсегда останешься моим лучшим другом!

Он был ему искренне благодарен. Если бы не этот родственник, он, возможно, так и не узнал бы о распутстве своей жены.

— Да, мы лучшие друзья! — Жозеф похлопал его по спине.

Антонио прошептал ему на ухо:

— Я оставлю в Париже своего человека. Будь добр, избавь меня от этого Годоя, когда будет удобно.

Он боялся жены, он любил механизмы, но он всё ещё был наследным принцем великой державы. Остыв, он не мог оставить безнаказанным того, кто опозорил его.

Жозеф изобразил удивление и нерешительность:

— Вы хотите… Это было бы нехорошо…

— Пожалуйста, сделай это для меня!

— Ну, если вы настаиваете, я постараюсь… — сдался Жозеф.

Проводив испанского принца, он написал письмо Карлу III, в котором подробно изложил, как его невестка принимала любовника в супружеской спальне, и поклялся хранить тайну.

Он отдал письмо гонцу и велел передать его испанскому королю на следующий день после прибытия Антонио в Мадрид.

Домашний позор стал государственным. Карл III не мог не разгневаться.

—

Празднования в честь дня рождения Людовика XVI полностью завершились только в сентябре.

Жозеф в новеньком белом мундире собственного покроя подъехал к Парижской полицейской школе, чтобы присутствовать на церемонии поступления второго набора курсантов и одновременно на церемонии окончания первого.

Первый набор проучился всего десять месяцев, но, по оценке Жозефа, был уже достаточно подготовлен. Он решил направить курсантов на стажировку в Северную Африку, в действующую армию.

Эти курсанты, прилежные и хорошо обученные, влившись в гвардейский корпус наследного принца под командованием Бертье, были вполне способны сражаться с североафриканскими войсками.

Только пройдя через бои, познав вкус пороха и крови, можно стать настоящей сильной армией.

По плану Жозефа, первый набор из 1000 курсантов «боевого полицейского» класса и 400 из «элитного» класса вместе с двумя полками Бертье (3000 человек) должны были составить отряд из трёх полков общей численностью 4400 человек. Их предстояло перебросить в Северную Африку на французских кораблях.

Этот отряд был целиком подчинён Жозефу, и его переброска не встречала препятствий.

Если обстановка в Северной Африке обострится, можно будет перебросить и Муланский корпус герцога де Виллара — три полка, которые тренировал Андре. Боевые качества этого корпуса уступали гвардии, но в лояльности ему тоже можно было не отказывать.

Если Муланский корпус покажет себя хорошо, Жозеф будет готов вооружить его лучшим оружием и, возможно, сделать одной из своих основных сил.

Вряд ли армия в 9000 человек при поддержке стратегии Жозефа не справится с Северной Африкой.