Победить малыми силами

Глава 222: Победить малыми силами

Увидев, что французская пехотная линия пришла в движение, и переведя взгляд на свою всё ещё пребывавшую в хаосе пехоту, Семиз побелел как полотно. «Какого дьявола возится кавалерия?!» — в бешенстве подумал он и поднёс к глазам подзорную трубу, направив её на северный край поля боя. Там несколько сотен албанских всадников неслись в атаку на редкую цепь французской пехоты. Но французы стояли как каменные волноломы и дали слитный залп. Два-три десятка всадников в первом ряду, кувыркаясь, рухнули наземь, взметнув тучи пыли.

Затем донёсся приглушённый орудийный выстрел. Самой пушки Семиз не разглядел, зато увидел, как в воздух, в фонтане крови, взлетело что-то напоминавшее руку с куском плеча. Албанская конница так и не построилась, и атакующие были растянуты жидкой цепью более чем на двести метров; те, кто скакал дальше от французов, явно перепугались пушечного грома и воплей своих же товарищей и тут же бросились врассыпную. Семиз заметил, что несколько убитых лошадей по инерции врезались во французский фланг, внеся некоторое замешательство, а несколько всадников, не справившихся с управлением, тоже влетели в строй, но их тут же закололи штыками. Однако следом за ними не шли новые волны, и французская линия быстро сомкнулась вновь.

— Трусливые албанские шакалы! — со злобой прошипел Семиз. — Продвинься они ещё на полсотни шагов, и главным силам французов пришлось бы отходить прикрывать правый фланг!

Только вот боевой дух — материя тонкая и зависит от множества вещей; если он однажды рухнул, восстановить его можно, лишь полностью выведя войска из боя и дав им отдых. Тем временем французская кавалерия завершила построение и с гиканьем ринулась с пологого северного холма. Завидев это, албанские всадники припустили ещё быстрее. А четырёхфунтовая пушка, перейдя на ядра, принялась бить им в спину, расцвечивая воздух кровавыми брызгами.

На фронте пехотная линия гвардейского корпуса продолжала неумолимо надвигаться; растянувшаяся почти на километр, она сохраняла почти идеальную прямизну и излучала неодолимую, пугающую мощь. Левый фланг албанцев за десятки залпов французской артиллерии превратился в груду кровавого мяса и лужу грязи, и в их строю зияла огромная брешь. Одна из стрелковых рот гвардейского корпуса вышла из общей линии, бойцы проверили оружие согласно уставу, трое барабанщиков забили дробь и, гордо подняв головы, зашагали вперёд. За ними в разреженном строю немедленно двинулась сотня с лишним солдат.

На правом фланге Лефевр дал два залпа вслед удиравшей вражеской кавалерии, но, поняв, что та уже далеко и ему не угнаться, обернулся и увидел, что в центре началась генеральная атака. Он тотчас приказал строиться и, испросив разрешения у комбата, повёл своих стрелков вливаться в общий натиск.

Албанские солдаты в ужасе смотрели на приближающихся французов. Им было уже не до построения — кое-кто принялся беспорядочно палить в сторону врага. Но с точностью тогдашних кремнёвых ружей попасть без плотного залпа можно было лишь чудом. Пехотная линия гвардейского корпуса подошла на семьдесят шагов и лишь тогда по команде офицеров остановилась, быстро выравнивая ряды. И тут же ротные командиры дружно скомандовали:

— Готовьсь!

— Целься!

— Пли!

По всей линии полыхнуло ровное пламя, и без малого тысяча пуль впилась в ряды албанских наёмников.

— Заряжай! Вторая шеренга — три шага вперёд!

— Готовьсь!

— Целься...

Длинная линия гвардейского корпуса работала как точно отлаженный механизм: одна шеренга делала три шага вперёд, давала залп и оставалась заряжать на месте. Следующая шеренга выдвигалась перед ней, вновь залп, вновь зарядка. За ней — следующая... Под этим непрерывным, плотным огнём линия быстро приблизилась к наёмникам на дистанцию меньше пятидесяти шагов. Тут-то и сказалась чудовищная мощь капсюльных ружей: каждый залп выкашивал до сотни вражеских голов. Чудовищные потери вынуждали солдат с албанского фронта массами обращаться в бегство, и без того жидкий строй стал ещё более рваным. Лишь немногие, самые стойкие роты ещё держались на месте, но основная масса под градом пуль пятилась назад, а некоторые уже добрались до тылов и препирались с заградительными отрядами. Весь албанский боевой порядок напоминал рваную тряпку, брошенную на склоне Атласских гор.

В бреши на албанском левом фланге стрелковая рота французов, рассыпавшись на сорок с лишним метров, пригнувшись, медленно продвигалась вперёд, то и дело останавливаясь, чтобы дать залп. Когда они прошли шагов тридцать-сорок, сзади раздался грубоватый смех:

— Анатоль, ты слишком педантичен! У них уже пусто, надо врываться на всей скорости!

Капитан по имени Анатоль повернул голову и увидел, как стрелки Лефевра, перестроившись в пять колонн, стремительно обходят его и несутся прямо вглубь албанских позиций.

— Да вы... мы же стрелки...

— Единственный устав стрелка — гибкость! Бывай! — бросил на ходу Лефевр.

Анатоль, глядя, как люди Лефевра, стартовав позже, уже вклиниваются во вражескую брешь, выпрямился во весь рост и закричал своей роте: «Сомкнуться в колонны! Бегом в атаку!»

Рота Лефевра подошла чуть ли не вплотную к лицам албанцев и только тогда развернулась в линию. Несколько дюжих наёмников с копьями бросились было на них, но прикрывавший взводный офицер скомандовал залп, и несколько нападавших упали, а остальных отогнали штыками. Спустя две минуты рота Лефевра уже стояла не слишком ровной, но боевой линией.

— Целься!

— Пли!

Под громкую команду Лефевра три десятка капсюльных ружей дали залп. Семь-восемь ближайших албанцев, точно сбитые невидимым кулаком, с глухим стоном опрокинулись назад. Остальные в панике побежали. Лефевр продвинул роту ещё на несколько десятков метров вглубь, затем развернул линию фронтом на юг, к краю албанского левого фланга, и начал, стреляя, сжимать врага. Тут подоспела рота Анатоля, развернулась позади и чуть сбоку и тоже вступила в бой.

Для и без того едва державшегося албанского фронта это стало последней каплей. Почти десять тысяч наёмников, не в силах сопротивляться трём тысячам гвардейцев, неудержимо покатились на юго-запад. Сказывалась и более грамотная тактика французов, и колоссальный разрыв в выучке солдат и качестве вооружения. А гвардейская артиллерия по приказу Бертье перенесла огонь в центр албанских позиций. Почти десять тысяч человек скучились на голой пустоши, и можно было почти не целиться — ядра всё равно находили себе жертвы.

Вскоре Семиз увидел, что его левый фланг рухнул окончательно, французы охватывают его с двух сторон, загоняя массу солдат в середину — прямо под губительный огонь пушек. Мертвенно-бледный, он бросил адъютанту:

— Фатеса вперёд! Приказ: общее отступление!

Отряд Фатеса был общим резервом албанцев, около тысячи двухсот штыков. Они стояли в тылу и, к счастью, успели построиться, а теперь дисциплинированно двинулись вперёд. Однако Бертье не собирался дать им уйти спокойно. Разглядев в подзорную трубу хаос в стане врага, он приказал вестовому: «Отозвать кавалерию, приготовиться преследовать бегущих. Пехотной линии — в штыковую атаку». — «Слушаюсь!»

Жозеф в свою трубу наблюдал за двумя ротами, врезавшимися во вражеский левый фланг, и одобрительно заметил:

— Чьи люди на северном участке?

— Ваше Высочество, из-за плотного дыма знамён не разобрать, — ответил Бертье.

Жозеф, оценивая обстановку, высказал своё мнение:

— Похоже, враг отходит. Может, пустить те две роты глубже в тыл, отрезать им путь к отступлению?

Бертье заколебался: как-никак, это всего две роты, около двухсот человек.

— Ваше Высочество, уходя в глубокий тыл, они почти наверняка столкнутся с вражеским резервом, а их слишком мало.

Жозеф кивнул:

— Я просто думаю вслух. Не дайте мне сбить вас с толку.

Тем временем на фронте пехотная линия гвардейского корпуса дала последний залп менее чем в тридцати шагах от врага и примкнула штыки. Барабаны забили в бешеном, невиданном темпе, и офицеры, взмахнув саблями в сторону врага, закричали:

— Вперёд! За короля!

— За наследного принца!

— В атаку!

Белая пехотная линия, словно бушующий прибой, обрушилась на албанских наёмников. Те и без того пребывали в полном расстройстве, а теперь и вовсе утратили всякую волю к схватке; да и будь у них воля, их рыхлый, дырявый строй не выдержал бы. Первые ряды наёмников в мгновение ока полегли на штыках, воздух наполнился стонами. Те, кто пятился раньше, теперь в диком, животном ужасе развернулись и побежали сломя голову.

Лефевр до того стрелял и продвигался в полном порядке, как вдруг враг бросил сопротивление и хлынул на запад.

Он на мгновение опешил и крикнул соседу-капитану:

— Анатоль, кажется, они бегут!

— Так догоняй!

Лефевр вгляделся в западном направлении и покачал головой:

— Мы глубже всех в их тылу. Сейчас главное — отрезать им отступление.

— Что?

— Пойдёшь со мной?

— Что ты задумал?

Лефевр усмехнулся, повернулся к вестовому и бросил:

— Передать роте: немедленно сомкнуться в колонны, не ввязываться в бой. Идём на запад на предельной скорости!

В стане албанцев Фатес вывел свой резерв ровной линией, пропуская сквозь строй остатки разбитых батальонов, а затем увидел перед собой белую стену гвардейцев, надвигающуюся с примкнутыми штыками.

— Целься! Пли!

Фатес, не считаясь с тем, что перед ним ещё оставались свои, в спешке приказал открыть огонь. Грохнул залп, пороховой дым взвился к небу, несколько десятков албанцев и французских гвардейцев рухнули наземь. Наступательный порыв гвардейского корпуса на миг ослаб. Командир передового батальона, увидев, что албанцы сумели организовать сопротивление целым подразделением, нахмурился. Он уже собирался остановить наступление и начать перестрелку, как с южной стороны кто-то закричал:

— Не трусить! Больше двух залпов они дать не успеют! Именем наследного принца — за мной!

Комбат, привстав в стременах, сквозь клубы порохового дыма разглядел роту, которая, словно дикий бык, не снижая скорости, неслась прямо на албанскую линию.

— Даву? — узнал он знамя. — Ах ты, сорвиголова! Если враг...

Мысль его оборвалась, так как с правого фланга донеслись подхватившие клич крики: «Покажем им, что такое курсанты! Все в атаку!» Комбат повернул голову и увидел, как ещё четыре или пять рот, следуя за Даву, бросились в штыковую. Он тут же махнул вестовому: «Приказ: прикрыть их огнём!»

Албанские наёмники, надо отдать им должное — одна из самых боеспособных частей Османской империи, — хоть и были ошарашены яростным напором гвардейцев, всё же, стиснув зубы, закончили перезарядку и снова вскинули ружья. Фатес орал во всю глотку: «Огонь! Быстрее огонь!» Полыхнула частая вспышка. Даву на бегу услышал, как что-то «вжикнуло» у самого уха. Он машинально обернулся и увидел, что у его старшего сержанта снесло пол-лица; тело под ударом пули крутанулось на месте и рухнуло в пучок бурьяна. Залп наёмников унёс тридцать с лишним жизней. Для многотысячного корпуса — невелика потеря, но для духа солдат удар был страшен.

С налитыми кровью глазами, не сбавляя шага, Даву заорал:

— Они не успеют перезарядить! Бей их! Отомстим за братьев!

На самом деле до врага было ещё больше пятидесяти шагов, и те вполне могли дать ещё один залп. Но он понимал: сейчас повернуть — значит понести куда большие потери. Оставалось лишь биться насмерть. Солдаты, дрогнувшие было духом, услышав его крик, тут же прибавили шагу. А курсанты неподалёку, увидев павших товарищей, ринулись вперёд с ещё большей яростью. Албанский резерв суматошно пытался перезарядить ружья, но когда белые мундиры оказались в двадцати шагах, сохранять хладнокровие стало невозможно. Кто-то попытался встретить врага штыком, кто-то звал копейщиков — в османской армии всё ещё сохранялся этот вид пехоты, — но большинство в ужасе попятилось. Фатес лично зарубил двух беглецов, но остановить повальное бегство было уже немыслимо.

Штыки Даву ещё не дотянулись до врага, как замыкающий албанский отряд, побросав оружие, в диком ужасе бросился прочь.

— Не дайте им уйти! — юный Даву яростно махнул рукой своим, а сам, заметив конного Фатеса, выхватил пистолет и выстрелил в него.

.....

Гвардейская кавалерия, рассеяв албанскую конницу, дала себе короткую передышку — главным образом чтобы дать отдохнуть лошадям, — а затем, перестроившись, устремилась за беглецами. В преследовании кавалерия — всегда главная сила. С подходом этих нескольких сотен всадников албанцев стали настигать повсюду, и те толпами бросали оружие и сдавались. Самый крупный отряд отступающих — целых три батальона — отошёл почти на милю; крики погони стали затихать. Они было перевели дух, как вдруг увидели на холме впереди тонкую белую черту. Это роты Лефевра и Анатоля развернулись там в боевую линию.