Европейская политика

В центре ристалища Сорель церемонно коснулась клинком клинка соперника. Затем отступила на три шага, развернулась вполоборота, завела левую руку за спину и приняла классическую стойку.

Зрители на трибунах тут же зашушукались:

— Ого! Похоже, эта дама и впрямь умеет обращаться со шпагой.

— Разве вы не знаете? Она сестра виконта де Фрезеля, ученица самого маркиза де Виллаферте.

— Маркиза де Виллаферте? Того самого знаменитого испанского маэстро?

— Именно так.

— Ага, похоже, нас ждёт занимательное зрелище!

Прозвенел судейский колокольчик. Взгляд Сорель мгновенно стал острым и цепким. Сделав ложный выпад в левую часть груди противника, она с поразительной лёгкостью сместилась вправо, опуская острие шпаги и целя в живот молодому дворянину.

Тот, рослый малый, тоже был не промах. Хотя и уступил инициативу, защитной стойки не потерял и резким движением отбил клинок в сторону.

Не дожидаясь столкновения, Сорель отпрянула на полшага назад и вбок, заметила открывшуюся верхнюю часть корпуса противника и снова молниеносно кольнула в лицо.

Юноша, чувствуя, что не успевает уклониться, был вынужден широко рубануть поперёк, надеясь вынудить Сорель отступить.

Но та, словно бабочка, порхающая над цветами, легко подалась назад, уходя из-под сверкающей дуги, и тут же вновь устремилась вперёд, метя в бедро.

Последующие две отчаянные попытки молодого человека парировать и контратаковать также были без труда пресечены Сорель, отвечавшей хлёсткими уколами под самыми неожиданными углами. Зрители разразились одобрительными возгласами и аплодисментами.

Однако после пяти или шести стремительных обменов ударами Сорель вдруг почувствовала, как пятка левой ноги упёрлась во что-то твёрдое. Мгновенно осознав, что это край помоста, она внутренне сжалась. Привыкнув полагаться на скорость и постоянные прыжки в стороны с последующими контратаками, она совсем упустила из виду размеры площадки.

Соперник, не упустив мгновения её замешательства, без колебаний обрушил на неё сокрушительный рубящий удар — вокруг сидели сотни дворян, и даже сам наследный принц наблюдал за поединком, так что о каком-то джентльменстве по отношению к даме не могло быть и речи. Он ведь мечтал через день продемонстрировать своё мастерство перед самим королём!

Прижатая к деревянному ограждению, Сорель не могла уклониться и была вынуждена принять удар на клинок. Раздался звон, и руку её пронзила острая боль. Сила явно не была её сильной стороной.

Противник, уловив преимущество, тут же рубанул с другой стороны, и ей снова пришлось блокировать. Разница в мощи была слишком велика — на сей раз её шпагу буквально выбило в сторону. Молодой дворянин мгновенно вздёрнул запястье, и обёрнутое кожей остриё его клинка упёрлось ей в живот.

Поражение…

Она явилась сюда за победой, а проиграла в первом же бою!

В голове у Сорель всё помутилось. Лишь когда судья поторопил её покинуть ристалище, она, словно в тумане, спустилась вниз. Вспомнив, как самоуверенно предлагала наследному принцу поставить на неё и обещала верный выигрыш, она готова была провалиться сквозь землю от стыда. Перед глазами снова встали пять растопыренных пальцев принца, когда тот делал ставку. Сердце болезненно сжалось. С королевским размахом он наверняка поставил не меньше пятисот ливров! А то и пять тысяч… Точно, не меньше пяти тысяч!

Всё пропало! Сорель едва не расплакалась. Наследный принц дал ей шанс выйти на ристалище, а она подвела его, заставив потерять столько денег! Что же теперь делать? Принц теперь точно её возненавидит! Да, непременно возненавидит!

До её ушей донёсся смех зрителей. Впрочем, это была не насмешка — большинство просто находило произошедшее забавным эпизодом. Но Сорель, услышав этот смех, словно кошка, пойманная на воровстве лакомства, втянула голову в плечи, сгорбилась и, мысленно твердя «никто меня не видит, никто меня не видит, никто меня не видит!», вихрем пронеслась мимо трибун и затерялась в толпе.

Нет, нет! Нельзя! Она на ходу отчаянно мотала головой. Пять тысяч ливров! Нельзя делать вид, что ничего не случилось! Да, она твёрдо решила: хоть сейчас у неё и нет таких денег, рано или поздно она вернёт всё до последнего су Его Высочеству наследному принцу!

На трибуне Клементина, с детской непосредственностью помахивая леденцом, с искренним сожалением протянула:

— Кузен, я хотела подарить той даме конфету, если она победит, а она так быстро убежала… Но хорошо, что вы поставили на неё всего десять ливров.

Жозеф усмехнулся:

— Возможно, здешняя обстановка не самая подходящая для её талантов.

— А где же ей лучше фехтовать? — полюбопытствовала девочка, задрав голову.

Жозеф лишь загадочно улыбнулся, подумав про себя: «Да хоть в Пале-Рояле, там и сотня гвардейцев ей не помеха».

Когда дневные поединки завершились, Жозеф в сопровождении испанского наследного принца и маленькой кузины, весело болтая, спустился с трибуны. Тут же к нему подошёл Эман и тихо доложил:

— Ваше Высочество, архиепископ Талейран вернулся. Он ожидает вас в приёмной.

Жозеф слегка кивнул. Он знал, что Талейран, завершивший своё турне по Америке и Европе, должен привезти немало новостей. Распрощавшись с Антонио и поручив Клементину заботам её горничной, он направился в свои апартаменты. По дороге мысли его вновь вернулись к «зелёным рогам» Антонио. С этим надо было разобраться заранее. Немного поразмыслив, он отдал Эману кое-какие распоряжения, и тот немедленно удалился их исполнять.

Войдя в приёмную, Жозеф увидел Талейрана, который поспешил навстречу и отвесил церемонный поклон:

— Да хранит вас Господь, Ваше Высочество. Покинув Париж, я все дни неустанно думал о вас. Едва сойдя с кареты, я сразу же поспешил к вам.

За этими словами, казавшимися простой любезностью, скрывалось заверение в преданности: вернувшись в Версаль, он первым делом явился не к первому министру, не к своему прямому начальнику — министру иностранных дел, а именно к наследному принцу.

— Я тоже скучал по вам, архиепископ Талейран. Прошу, присаживайтесь. — Жозеф с улыбкой указал на диван. — Ваше путешествие, должно быть, превысило семь тысяч морских миль?

Талейран кивнул:

— Без малого семь тысяч восемьсот, Ваше Высочество, я дважды пересёк Атлантику.

— Вы проделали огромную работу. — Жозеф подал знак горничной принести кофе и угощение. — Право, вы могли бы вернуться вместе с кортежем русского цесаревича.

Талейран поблагодарил горничную кивком и, повернувшись к Жозефу, с улыбкой произнёс:

— Ваше Высочество, я возвращался морем и отплыл на несколько дней позже цесаревича, однако, как видите, прибыл первым. К тому же я счёл необходимым заранее доложить вам о некоторых вещах.

Жозеф подался вперёд:

— Я вас внимательно слушаю.

— Дела в Америке обстоят в точности так, как вы и предполагали. Тамошние «федералисты» горячо поддерживают идею закупки военных кораблей и совместной борьбы с пиратами. — Талейран сделал паузу. — Если бы не безденежье, господин Гамильтон, кажется, и целую эскадру приобрёл бы.

— Мы заинтересованы лишь в продаже старых кораблей, а вовсе не в усилении американского флота, — заметил Жозеф.

— Именно так, Ваше Высочество. Я тоже почувствовал, что они проявляют необычайный интерес к Карибскому морю.

— Ваша проницательность делает вам честь. — Жозеф знал, что, едва разжившись средствами, американцы немедля приступили к созданию довольно внушительного флота и вступили в ожесточённые схватки с французами в Карибском бассейне. Результатом стала потеря Францией значительной части своих интересов в регионе, что вкупе с революцией на Гаити практически свело к нулю доходы французской короны от американских колоний. — Американцев следует и использовать, и всемерно ограничивать. Особенно важно не допустить их экспансии на запад. У них поистине дьявольская алчность к землям Северной Америки.

Талейран с некоторым пренебрежением заметил:

— Ваше Высочество, американцы — народ скаредный и лишённый размаха. Вряд ли они отважатся посягнуть на интересы Испании.

В настоящее время именно Испания владела территориями к западу от американских штатов. Жозеф не стал вдаваться в объяснения, памятуя, что в известной ему истории американцам хватило чуть более десяти лет, чтобы практически полностью поглотить Луизиану.

Талейран продолжил:

— Что касается торговли, господин Гамильтон в частной беседе заверил меня, что при равной цене предпочтение будет отдаваться нам, а не англичанам, в поставках хлопка.

— Превосходно, — удовлетворённо кивнул Жозеф. Североамериканские штаты были в ту пору крупнейшим мировым экспортёром хлопка. Доступ к американскому сырью давал Франции куда более уверенные позиции в соперничестве с британской текстильной промышленностью.

С американскими делами, относительно простыми, было покончено быстро. Затем Талейран перешёл к своей дипломатической миссии в России.

— Ваше Высочество, по прибытии в Санкт-Петербург я вскоре был принят их императрицей. В последующие десять с лишним дней она удостаивала меня аудиенции ещё дважды, что свидетельствует о том значении, которое она придаёт русско-французским отношениям.

Жозефа это ничуть не удивило. У России и Франции имелось множество общих интересов и широкие перспективы для сотрудничества. Екатерина II, один из величайших монархов в русской истории, не могла этого не понимать.

— Русская императрица выразила благодарность за присланные вами ружья и мундиры. Последние, к слову, стали едва ли не исключительной привилегией офицеров.

Уровень промышленного развития России в ту эпоху был одним из самых низких в Европе. Хотя собственное производство кремнёвых ружей там и существовало, качество их значительно уступало первоклассным французским образцам. Даже те полторы тысячи старых «шарлевилей», что Талейран вывез из Америки, русские солдаты приняли как драгоценный дар. Екатерина немедленно отправила их в части, сражавшиеся на передовой русско-турецкой войны.

Что до мундиров, то Жозеф, желая открыть французским мануфактурам дорогу на обширный русский рынок, специально заказал в Лионе тысячу восемьсот комплектов. Поскольку в то время единого стандарта военной формы не существовало, а в русской армии и вовсе царил разнобой, достаточно было выдержать общую цветовую гамму. Мундиры же, разработанные французскими модельерами, выглядели куда более «современно» и элегантно, чем существовавшие русские образцы, и были мгновенно расхватаны офицерами. И хотя обходились они недёшево — свыше шестидесяти ливров за штуку, — сделка для Жозефа была более чем выгодной: за сущие пустяки — немного оружия и мундиров — Франция приобретала политические дивиденды от поддержки русско-турецкой войны. Ведь победы, одержанные русскими солдатами с французским оружием и во французской форме, отчасти можно было записать и на счёт Франции.

К тому же, стоило русским офицерам оценить французские мундиры, как за ними неизбежно последовали бы заказы от местной знати. Так и вышло: в Россию уже отплыли две партии таких же мундиров, каждый стоимостью более ста ливров.

Талейран, улыбнувшись, добавил:

— Русская императрица дала понять, что поддерживает и благодарит нас за действия по сдерживанию османского флота в Северной Африке, и даже выразила пожелание, чтобы зона наших операций простиралась до Александрийского залива.

Жозеф прищурился. Александрийский залив находился уже близ Египта. Слова Екатерины означали, что Россия готова признать всю Северную Африку от Алжира до Египта сферой французского влияния! Таким образом, из великих европейских держав одна лишь Англия пока не признавала притязаний Франции на Северную Африку. Впрочем, Пруссия, скорее всего, тоже была против, но, имея столь жалкий флот, её мнение можно было в расчёт не принимать.

Талейран продолжал:

— Вместе с тем, русская императрица надеется на нашу поддержку её требований в польском вопросе. Пока Россия связана войной с Турцией, но, судя по всему, она намекает, что по завершении кампании на юге намерена предпринять новую экспансию в сторону Польши.

Жозеф невольно вздохнул. Неудивительно, что Екатерина II столь щедро раздавала авансы в Северной Африке — за этим крылись далеко идущие планы. Вожделение России к польским землям было секретом Полишинеля. В известной Жозефу истории Екатерина II в итоге трижды вступала в сговор с Пруссией и Австрией и дочиста разделила несчастную Польшу. Однако участие в разделах легло тяжким бременем на репутацию России, нарушив европейский баланс, и ей, естественно, хотелось заручиться поддержкой как можно большего числа великих держав. Особенно теперь, когда Австрия проявляла явную нерешительность в польском вопросе, одобрение Франции становилось особенно важным.

— Ваше Высочество, — заметил Талейран, — возможно, используя Польшу, мы могли бы выторговать у России ещё большие уступки?

Жозеф покачал головой:

— Пусть у Франции в Польше и нет особых интересов, мы должны постараться не допустить её поглощения Россией. Или, по крайней мере, сделать этот процесс не слишком лёгким для русских.

Талейран удивлённо замер:

— Но почему?

— Потому что нельзя допускать чрезмерного сближения Пруссии и Австрии.

— Боюсь, я не совсем понимаю, Ваше Высочество.

Талейран был тем человеком, которому Жозеф прочил ключевую роль во внешней политике, а потому счёл полезным заранее разъяснить ему некоторые стратегические расклады.

— Пруссия — самый прямой наш противник на европейском континенте, — терпеливо начал он. — И не только потому, что пруссаки зарятся на Рейнскую область, но и потому, что они являются проводниками британских интересов в Европе. Ослаблять Пруссию — значит ослаблять Англию.

Талейран задумчиво кивнул. Англия была наследственным врагом Франции и главным препятствием на её пути к европейской гегемонии. Столетиями две державы то воевали, то заключали шаткий мир. Стратегическое сдерживание Британии было для Франции «абсолютным императивом». Впрочем, и англичане, со своей стороны, всеми силами стремились сдерживать Францию. Но при чём здесь Польша, он всё ещё не улавливал.

Жозеф продолжил:

— Для противодействия англо-прусскому альянсу нам жизненно необходимо привлечь на свою сторону Австрию. К счастью, у Пруссии с Австрией немало противоречий. Взять хотя бы Силезию.

Силезия — богатая область на северо-западе австрийских владений. Более полувека назад, после смерти императора Священной Римской империи Карла VI, его дочь Мария-Терезия — тёща Людовика XVI и родная бабушка Жозефа — унаследовала престол. Пруссия, под предлогом того, что женщина не имеет права наследовать, развязала Силезские войны. Австрия, не в силах одолеть Пруссию и испытывая давление со стороны Англии, в конце концов уступила Силезию Пруссии. С тех пор потеря Силезии оставалась незаживающей раной в сердце каждого австрийца.