Гены революции

Париж, предместье Сен-Жермен.

В роскошном особняке на восточной стороне бульвара Сен-Жермен проходил салонный приём.

Хозяйка дома, госпожа де Варвиль, слушала исполненные глубоким смыслом речи гостей и время от времени увлечённо аплодировала.

Слуги разносили на подносах закуски и фрукты, расставляли их перед гостями, наполняли опустевшие бокалы дорогим вином.

После того как несколько молодых людей произнесли вступительные речи, поднялся мужчина средних лет с взлохмаченными волосами. Ещё не успев раскрыть рта, он уже сорвал аплодисменты:

— Господин Марат, мы ждали именно вашего мнения!

— Вот теперь начнётся самое интересное.

— Господин Марат, ваш репортаж — это нечто! Я перечитывал его несколько раз и не перестаю ему восхищаться!

— Тише, дайте же господину Марату сказать…

Марат с улыбкой прижал руку к груди, приветствуя собравшихся, затем поднял правую руку и произнёс:

— Сегодня я хочу поговорить о самом прогнившем, самом тёмном месте Парижа — о Верховном суде!

— Вы все, должно быть, слышали: позавчера они послали полицию по делам печати с обыском в редакцию «Коммерческих Новостей Парижа» без всякого повода! Они пытались закрыть газету!

— Эти безумцы, эти грязные черви! Они пользуются цензурой, чтобы не допускать публикации статей, вскрывающих правду. Они — враги свободы!

— Эти лицемерные судьи считают, что газеты и книги — это игрушки, которыми можно манипулировать по своему усмотрению. Они воображают, что способны управлять мыслями народа…

Речь его была резкой, била без промаха, интонации и жесты — само вдохновение. По части умения зажигать толпу ему не было равных.

Десятки людей то и дело одобрительно гудели и разражались аплодисментами.

Все они были влиятельными парижскими журналистами, а Марат — признанным лидером мнений в этом кругу.

Задав тон своей блестящей речью, Марат направил салон в русло критики Верховного суда. Госпожа де Варвиль с восторженным лицом торопила секретарей записывать каждое слово.

Марат взял бокал с вином и одобрительно кивнул какому-то выступавшему журналисту, затем повернулся к молодому человеку справа с торчащими во все стороны волосами и пронзительным взглядом. Понизив голос, он спросил:

— Виконт Демулен, старый друг, мы давно не виделись.

Демулен почтительно кивнул:

— Д-да, по-полгода не в-встречались. Я всё с-собирался н-навестить вас, но б-боялся помешать.

Марат улыбнулся:

— Вы же знаете, я всегда рад вас видеть. Кстати, припоминаю, вы несколько лет служили судьёй в парламенте, не так ли?

Демулен покраснел, лицо его исказилось:

— Д-да, было д-дело. Н-но, как вы и г-говорили, это г-грязное место. Я н-не выдержал и ушёл в журналисты. От-тец до сих пор п-при каждой в-встрече меня за это п-проклинает.

Марат понизил голос ещё больше:

— Стало быть, вам должно быть известно немало подробностей о тамошних продажных судьях?

Демулен ответил:

— З-знаю много. Д-даже док-казательства кое-какие сох-хранил.

Глаза Марата вспыхнули. Он посерьёзнел:

— Мы должны, как воины, смело открывать народу правду о преступлениях этих людей!

Демулен решительно кивнул:

— Я с-слушаюсь вас! И ещё: у м-меня есть з-знакомые, которые тоже р-работали в Верховном с-суде. Ув-верен, они тоже з-захотят помочь!

…

Всего сутки спустя из квартиры Демулена потоком хлынули материалы в парижские газеты.

В отличие от прежних статей — о вреде судебной системы или о цензурном произволе Верховного суда, — на сей раз материалы содержали реальные истории.

Истории о том, как судьи парламента брали взятки и творили чудовищные несправедливости.

Не только с ясным изложением обстоятельств, но и написанные зажигательно, провокационно — сразу видно, рука мастера.

Печатать такое в газетах, конечно, никто не решался. Зато команда, выпускавшая памфлеты, ухватилась за эти сокровища и принялась лихорадочно верстать и печатать.

Впрочем, нашлась и одна смелая газета — «Парижское утро», — которая напечатала эти истории без всякой цензуры.

Наутро тысячи экземпляров памфлетов с разоблачениями судей ходили по рукам во всех концах Парижа.

Реальные истории трогали куда сильнее, чем любые теории и аналитические статьи. Особенно трагические судьбы жертв — они взбудоражили весь город.

Французы, у которых в генах заложен дар протеста, очнулись. Не прошло и нескольких часов, как сотни горожан, ведомые журналистами, стихийно собрались у стен Верховного суда. Они кричали, ругались, протестовали. Самые отчаянные швыряли через ограду комья грязи и навоз.

Чуть позже горожане заметили, что полиция лишь бесцельно бродит где-то поодаль и не обращает на митингующих никакого внимания. Толпа росла на глазах.

Женщины организовали «хозяйственный отряд» — раздавали хлеб и воду, что привлекло к протесту бродяг.

Уличных выступлений тоже прибавилось. Ораторам даже раздавали готовые тексты — из-под пера самого Марата, гарантированно зажигательные, — отчего слушатели то и дело взрывались криками.

На углу улицы Себонт мужчина в тёмно-сером длинном сюртуке с озабоченным видом что-то говорил, качая головой, своему толстому спутнику.

До них донеслись страстные возгласы откуда-то неподалёку. — …Вся их праведность и мораль — не что иное, как серебряные монеты! Имение мадемуазель Анжер они бесстыдно присудили мерзавцу, а её саму вышвырнули на улицу в снег и холод…

Они взглянули на полицейских, беседовавших неподалёку, и, заинтригованные, пробрались в толпу, окружившую оратора.

Голос оратора гремел:— Но даже после этого, по их лживому приговору, она осталась должна этому негодяю кучу денег! Знаете, чем всё кончилось? В двадцать три года она сгинула от истощения в прачечной публичного дома, вся в обморожениях…

У мужчины в сюртуке в груди вскипела ярость. Он сжал в кармане театральную пьесу и повернулся к толстяку:

— Я решил! Вернусь и начну репетировать!

Толстяк, тоже вне себя от возмущения, кивнул:

— В среду в «Комеди Франсез»?

— Нет! — отрезал мужчина в сюртуке. — Будем играть на улице, бесплатно, чтобы увидело как можно больше народу. Расходы беру на себя!

Это был режиссёр, чья труппа поставила «Вознесение над миром» по заказу «Коммерческих Новостей Парижа».

Он как раз заходил в газету договариваться о следующей инсценировке романа, и Денико вручил ему пьесу — историю об османском судье, бравшем взятки, что, в общем-то, было прямой аллюзией на парижский Верховный суд.

Он сперва не хотел браться — слишком много неприятностей с цензурой. Но только что услышанная речь решила дело. Он станет воином!

К тому же, поставив эту пьесу, он получит право на инсценировку всех романов «Коммерческих Новостей Парижа» в течение будущего года.